Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Простите, конечно, но… я не заметил, чтобы вы раньше помогали Рите.

– Раньше она ко мне не обращалась.

– А если она попросит вас плыть с нами? – осенило Диму. – Ведь от этого зависит её жизнь! Плаванье предстоит трудное.

Мануэль помедлил с ответом, и Рита пришла ему на выручку – впервые вмешалась в разговор:

– Я попрошу вас остаться. И приглядеть за моими родителями. Убедиться, что они в безопасности, пока меня нет на острове.

– Хорошо, – отозвался Мануэль.

Дима примирился с таким поворотом, как и с настоятельной просьбой филиппинца покинуть убежище. Рита ловко спустилась с комля на пол землянки, подала Диме трость и потянула его за руку. О том, чтобы возвращаться через Обзорное плато, не было и речи. Рита не рискнула бы в темноте подниматься по сыпучему склону отрога. Выбрала обходной путь – вниз, к Устричному лесу, где они с Димой встанут на скрытую тропку через Висельный гребень и пойдут к Барангаю со стороны, пока не защищённой тынами и сторожевыми вышками.

Дима шёл за Ритой, повторял каждый её шаг, понимая, что даже окраина Гиблой долины таит немало опасностей, при этом не умолкал ни на минуту. Он остался в восторге от встречи с Мануэлем, предвкушал, как обрадуется Клэр, узнав об успешных переговорах и раздобытой им капроновой верёвке.

– Думаешь, он нам поможет? – Дима с неожиданным сомнением перебил самого себя.

– Не знаю.

– Ну, завтра будет видно. А вообще любопытно получается. Бедолага Мануэль оказался не таким уж страшным тикбалангом. Надо рассказать о нём Малайе, он до сих пор приходит к ней в кошмарах. И вообще, жалко, я не догадался передать Мануэлю, в какого злобного духа его превратили островитяне! Рога, копыта, длинные чёрные руки… Что там ещё говорили? Хотя видок у него, надо признать, своеобразный. Хорошо хоть под илом не видно ожогов. Помнишь, какие у него были ожоги после крушения? Ну да ладно. А легенда мангиан… вписывается во всё, что мы знаем об острове. Она, считай, как третий кусочек пазла, соединяющий откровения Майкла и материалы по делу Альтенберга. Вырисовывается вполне законченная картина, не находишь?

– Не знаю, – отозвалась Рита, ногой ощупывая очередной валун и опасаясь наступать на его скользкую поверхность.

– Ну как же! – Духота, влажность и жужжание насекомых не мешали Диме говорить. Он лишь изредка сплёвывал, когда в рот ему попадали москиты. – Истукан – реликт эпохи материальных мыслей. Как там твердил Майкл? Он был аксиомой, позволявшей разумным существам наделять плотью собственные идеи. В нашей эпохе власть Махалинг Бато ослаблена, ограничена крохотным анклавом, вероятно, не покрывающим и половины поискового треугольника. И сейчас он воплощает только самое страстное, самое искреннее желание человека, находящегося поблизости. А тот первый вождь мангиан желал одного – умереть на земле, и Махалинг Бато дал ему такую возможность. Потом впускал в анклав и других людей – умирающих или терпящих бедствие и мечтающих выжить любой ценой. Какое желание может быть более искренним и страстным?

Главное, оказаться в месте, где Махалинг Бато способен тебя услышать. Так что список пассажиров из материалов по поисковому треугольнику – это список людей, напросившихся в гости к древнему реликту. От первого вождя мангиан до пилотов учебнотренировочного самолёта «Бичкрафт Бэрон», точнее, до пассажиров сорокатрёхметрового ролкера «Амок Лайт»… Неудивительно, что в итоге не остаётся ни выживших, ни обломков. Судно целиком проходит в анклав и не может из него выбраться. А Манахан, я так понимаю, даже если не слышал про Наиукулуса, в сущности, занялся поиском двадцати шести других реликтов земных эпох, расположение которых опять же можно вычислить по проявлениям анклавов. И ведь Шустов-старший наверняка занимался тем же, хотя его больше интересовала одна из четырёх брешей. Эх, надеюсь, это правда. И если Махалинг Бато исполняет желания, он просто обязан почувствовать, как я хочу вернуться в Большой мир! Столько всего интересного… Макс с ума сойдёт, когда я ему расскажу. Не подаст виду, но слушать будет жадно, уж поверь.

Питьевая вода в кокосовых скорлупках, перетянутых кокосовыми нитями и уложенных в Димин рюкзачок, закончилась. Лицо под слоем истрескавшейся илистой маски зудело. Укусы москитов, неотвратимо находивших незащищённые участки кожи, воспалялись. Но Дима говорил без умолку. А когда они с Ритой выбрались на огороженную тропку Висельного гребня, неожиданно притих. Только неподалёку от Виноградного залива промолвил:

– Надеюсь, в лагере нас не хватились.

– Папа привык, что я ухожу по ночам. А тебя, думаю, прикроют Клэр и Лоран.

На подступах к Сахарному лесу Рита и Дима свернули к одному из изваянных Майклом идолов, спустились прямиком к гряде Йонаса и, не раздеваясь, нырнули в море. Долго плавали, смеялись, а потом Дима лёг на спину и, покачиваясь на слабых волнах, рассказал Рите всё, что знал о тайнах папы: как он устроил диверсию в бухте Спасения, как подставил несчастного Кима, как нагнетал страх перед Мануэлем и как придумал разделить островитян на два враждующих, вооружённых ножами-боло лагеря. Рассказал о доносчике, жившем среди отступников, и желании папы опять перекроить жизнь островитян, на сей раз ещё более значимо.

– Михаил Аркадьевич вчера открыл нам новый план. Габриэль и Багвис его поддержали, а я… Боюсь, твой отец зашёл слишком далеко. Его нужно остановить. Иначе и «Второй Спаситель» не поможет.

Рита слушала молча. Знала, что Дима говорит правду. Удивлялась собственной слепоте. Впрочем, ничего удивительного. Рита слишком увлеклась островом, путешествиями в глубь его истории. Теперь чувствовала себя виноватой. Дима продолжал говорить, а Рита тихонько плакала. Жалела папу, вынужденного пойти против своих же убеждений, лишь бы защитить дочь и жену. Он не был человеком, способным манипулировать другими, не был кукловодом. Добрый, отзывчивый, иногда сложный, но очень родной.

В лагерь Дима и Рита вернулись далеко за полночь. Напоследок Дима попросил сохранить в тайне их разговор и крадучись поднялся в свою хижину. Встретившие его голоса французов выдали одновременно радость и тревогу. Рита притаилась, слушая вопросы Клэр и наслаждаясь её заботливостью, однако задерживаться не стала. Заторопилась к хижине родителей. Юркнув за дверь, приблизилась к спавшему на циновке папе. Опустилась рядом с ним на колени. Лунный свет едва проникал сквозь щели в стенах, и папа казался безжизненно бледным, его лицо – распухшим, неестественно гладким и симметричным, словно посмертная маска из гипса. Рита ладонью коснулась папиной щеки, чтобы успокоить себя её теплотой.

– Рита? – Папа проснулся.

– Я всё знаю. О