Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Да, – ответил ей Дима, покачиваясь на волнах Тихой бухты. – Не будет ни Тёрнера, ни Мактангола. Никто не посмеет перечить Михаилу Аркадьевичу. Идеально разыгранная партия. Вот увидишь. Завтра утром твой отец выступит перед остальными.

Распрощавшись с Димой, Рита отправилась прямиком к папе. Разбудила его и заставила говорить.

«Нам троим некуда плыть. Некуда возвращаться».

Папа не торопился объяснять свои слова.

– Загляни в музей Малайи, – Рита нарушила затянувшееся молчание.

Затаилась у стены. В полосах лунного света видела, как папа поднялся на ноги. Мама, проснувшись, неподвижно лежала на циновке, будто надеялась, что её пробуждение осталось незамеченным.

– Ты обещал построить отдельный домик для музея, но Малайя неплохо устроилась и в хижине Габриэля, – продолжила Рита. – Старик Баньяга сделал несколько полочек, даже собрал бамбуковую витрину для самых ценных экспонатов. Среди них мой любимый – «Пятилистник». Пять листочков лежат в общей ротанговой рамочке на подстилке из рыбьей кожи. Первый Малайя сорвала с лысоватого стелющегося куста неподалёку от Соляных прудов. Второй – с пышного кустарника в долине Святого Томаса. Третий – с ветви крупного приосанившегося дерева на Малом плато. Четвёртый мы вместе сорвали с зелёного гиганта в Призрачной долине, когда туда ещё не заселились отступники. А пятый я сама отыскала на южных границах Гиблой долины, сорвала с лианы, обвившей ствол пандануса и предательски губящей его в объятиях.

– Зачем мне это? – удивился папа.

– Пять листочков от таких разных, но в действительности одинаковых хозяев, – ответила Рита. – Да, паразитирующая лиана, жалкий стелющийся куст, бойкий прямостоящий куст, осанистое дерево и невозмутимый гигант принадлежат к одному виду. Клариса сказала, что они напоминают новозеландскую похутукаву, а Малайя называет их пушистиками, потому что их цветы похожи на алые помпоны из длинных антеннок с крохотными бубенцами. Цветут они по-разному, а вот листья у них одинаковые. Загляни в музей Малайи, и ты увидишь пять одинаковых листочков – продолговатых, заострённых, плотных на ощупь, а снизу чуть светлых и покрытых мягкими ворсинками. Их породил общий предок-странник, прилипший к лапкам птицы, но каждый из пушистиков выбрал свой особенный путь. И вот один – царственное дерево, а другой – пакостная лиана, существующая за счёт чужих страданий. Так и с нами, папа! Попав на остров, мы оказались на распутье. И от нас зависит, какой путь мы выберем, какой облик примем в итоге.

То, что ты задумал… Напасть на отступников, посадить Тёрнера в клетку, устроить над ним суд… Ты ведь знаешь, к чему это приведёт. Мы превратимся в лианы и задушим друг друга. Если Тёрнер хочет нас отравить, он неправ, но мы сами виноваты, что довели его до таких мыслей. Нужно поговорить с отступниками. Простить, обнять и пустить к нам. Жить, как и прежде, дружно. Собраться вместе, отпраздновать воссоединение. Вот будет настоящий праздник! Папа! Я тебя прошу… Ведь ты хороший, заботливый, добрый…

– Добрый? – с тяжёлой грустью отозвался папа и принялся расхаживать по хижине. Полосы лунного света скользили по его фигуре, поочерёдно выхватывая плечо, грудь, ногу, но неизменно оставляя высоко поднятую голову в темноте. – По-настоящему добрым можно считать того, кто имел возможность безнаказанно, незаметно, с полной выгодой для себя совершить злой поступок и сознательно этой возможностью пренебрёг. Остальные – не добрые, а трусливые. Вот и я. Трусливый. Я из тех, кто не берёт взятки из страха перед разоблачением. Не кутит из страха перед осуждением. Не изменяет из страха подцепить заразу. Из страха, Рита! Не из какой-то обобщённой добродетельности.

– Папа… что ты такое говоришь?

– Знаешь, отец меня частенько лупил. Ремнём, голыми руками. А его била мать, моя бабушка. Она выросла под Усть-Илимском. Думаю, в детстве бабушка тоже не обошлась без побоев. Обычная история. Мало ли в какой семье лупят детей. Только одни пересиливают боль и становятся крепче. А я… Когда отец доставал ремень, я забивался под батарею. Задыхался от слёз и кричал ещё до того, как он успевал до меня дотронуться. А потом мне долгие годы казалось, что я там, под батареей, и остался. Получил образование, женился, стал директором оптики, но из-под батареи не выбрался. Прятался под ней от остального мира и дрожал так, что стучали зубы.

Рита опустилась на колени в углу хижины.

– Ложись-ка спать. – Папа замер возле стола. – Утро вечера мудренее. Завтра обсудим.

– Нет! – твёрдо заявила Рита. – Я хочу знать. Сейчас. Почему ты сказал, что нам втроём некуда возвращаться?

– Ну хорошо. – В словах папы послышалось раздражение, однако голос он не повысил. – Хочешь знать? Я тебе скажу. И ты наконец оценишь мою заботу. Ведь я защищал тебя. Защищал вас обеих от… Господи, да неужели…

Папа сбился. Раздражение сменилось грустью, в которой угадывалась глубинная, разлагающая душу усталость. Папа выдвинул из-за стола табурет и сел на него.

– Я хороший игрок. Дайте мне правильные фигуры, и я разыграю прекрасную партию. Но твой дедушка позаботился о том, чтобы мне достались исключительно скверные фигуры – покрытые лоском светлых обещаний, а внутри заживо гниющие и обречённые развалиться прежде, чем я передвину их по доске. Отец загнал меня в ловушку. Когда мы познакомились с Ладой, я работал простым монтажником. Ну разумеется, перспектива возглавить «Мир оптики» показалась чудесной. Только к две тысячи четвёртому всё наше оборудование устарело, и его даже продать не получилось. Кому нужно старьё, хоть бы и немецкое? И оптика взяла первый кредит на покупку новых станков. Китайских и корейских. С тех пор мы из кредитов не вылезали. Брали новый, чтобы погасить старый. Оправы закупали в долг, арендную плату и зарплату задерживали. А я не мог остановиться. Привык быть начальником самому себе. Да и чем бы я занялся? Опять идти в монтажники? И представлять, как надо мной смеётся отец? Нет, я хотел доказать, что лучше его, что вытяну оптику из трясины. И ведь потом Гонконгская ярмарка, я был так близок…

Папа упёрся локтями в стол, обхватил голову руками.

– В шестнадцатом году нас выгнали из Дома быта. Переезд оказался слишком дорогим, а место я выбрал ужасное. Угол Ленина и Сурикова… Проще открыть салон на Ушканьих островах… Банки нам отказывали, и я взял первый личный кредит. Потом сделал то, что раньше посчитал бы преступлением, – заложил дачу, машину. Уговорил и Ладу взять кредит, и Ольгу Николаевну. Мы переехали из Солнечного в Первомайский, я продал часть нового корейского оборудования, уволил врача, сам встал к прилавку, а что толку? Мы ведь даже не могли согласовать