Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

И Адриан подчинился. Понял, что другого выхода нет. И ведь потом всё случилось, как я предсказывал. Тёрнер рассвирепел, я сумел его угомонить. А Стинки и его смерть постепенно забылись. Жаль только, я не сразу сообразил обыграть присутствие Мануэля. Отличная версия! Адриан подумал, что в кустах прячется тикбаланг, и с перепугу ткнул в него острогой. Значит, и вина за смерть пса лежит на Мануэле. Вот что случилось в тот день! Я добился главного. Ослабил Тёрнера. Напомнил островитянам о страхе перед беглым филиппинцем. Избавился от вестового, способного привлечь внимание к сигнальному костровищу. А само костровище, лишившееся аскала, трогать не стал. Скоро стало очевидно, что оно бесполезно. Да и после разделения лагерей мы сняли вахтенных. Нам уже было не до утомительных дежурств на Ветреном мысе. И Адриана я защитил, как родного сына. В дальнейшем сумел бы вернуть его к обычной жизни. Адриан сам не захотел. Не знаю почему. Что-то в нём сломалось… Впрочем, неудивительно. Тёрнер довёл его постоянными издёвками, оскорблениями. Говард не пожалел Адриана, а тот по глупости захотел добиться его прощения и ушёл вслед за отступниками. Что же в итоге? Окончательно потерял рассудок. Вслед за Майклом и Мануэлем пополнил ряды безумцев.

– Так ты считаешь Майкла обычным безумцем? – спросила Рита.

Не было сил ужасаться или удивляться словам папы. Слёзы больше не текли. Воспалённые глаза высохли. Рита предпочла держать их закрытыми.

– Ну разумеется, – отозвался он. – Хотя не отрицаю, что удачно использовал его помешательство. Островитянам нужен истукан, а лунатик оживил его пересказами бредовых видений. Не отрицаю и то, что сам поддался их очарованию. Меня преследуют странные сны… Такие яркие, насыщенные. Проснувшись, я их забываю, но… Одних снов мало. И летописи Майкла мало. Я ведь как Фома. Мне нужно вложить руку в Его рёбра, чтобы уверовать. Мне недоступна блаженность остальных, не видевших и уверовавших. Да и кто-то должен сохранять трезвость. Ну вот. Кажется, я ответил на твои вопросы. Как видишь, мне нечего скрывать.

– Ещё один вопрос.

– Да?

– Что случилось на пароме?

Рита спросила шёпотом. Так тихо, что и сама себя не услышала. И папа не услышал. Однако понял. Перестал расхаживать по хижине. Вернулся за стол. Опустил голову на руки и долго молчал. Его молчание сполна ответило на подозрения Риты. Папа мог бы ни в чём не признаваться, но Рита ждала. Парализованная, едва дышала и слушала, как медленно, утомлённо стучит её сердце.

– Я не мог поступить иначе, – отчётливо произнёс папа, и его голос прозвучал холодно. – Но это была случайность. Мимолётная слабость. Я ведь думал, мы проведём десять дней в раю и вернёмся в Иркутск. Понимал, что мне потом до конца жизни расхлёбывать кашу с кредитами. Надеялся, что отдых поможет набраться сил. И неважно, виноват ли твой дедушка в том, что с нами случилось. Виновата ли прокуратура, выселившая оптику из Дома быта. Или арендодатель на Ленина, заверивший, что место у него прекрасное… Пойми, дело не в том, что моя жизнь рушилась. Хуже было чувствовать, что я подвёл вас с Ладой. Потерял контроль над семьёй. Я должен был заменить отца и позаботиться о Самоедовых, как раньше о нас заботился отец. Ведь он решал любую проблему. У него всегда вовремя находились деньги, совет, телефончик нужного человека в администрации, в паспортном столе, да где угодно. А что же я? Младший брат меня презирал. Его жена и дочь надо мной смеялись. Тёща ненавидела. Собственная жена меня не уважала. Пришлось уговаривать её лететь на Филиппины. Лада спорила, сомневалась. Раньше я просто положил бы билеты, и она бы мне доверилась. Родная мать, твоя бабушка, жалела меня, считала неудачником. Из жалости оформила на себя три кредита и позволила продать отцовский гараж. А тут…

На пароме я перед завтраком спустился в туалет. Заметил, что у прохода в трюм стоят газовые баллоны. Я только мельком посмотрел на них, не остановился. Вошёл в туалетную комнату, долго разбирался, как там пользоваться ковшом, из какого бака черпать воду и… Баллоны не выходили из головы. Я видел их перед собой. В ушах звенело. Воздух стал плотным, как поролон. Руки не слушались, я даже ковшик не мог поднять. Так и стоял. Во рту скопилась тёплая слюна. А перед глазами сгустился багровый туман. И в тумане я увидел наше будущее. Увидел унижения, через которые нам предстояло пройти. Увидел, как Лада пьёт, дурнеет, опускается. Как ты становишься злой, неконтролируемой, по ночам пропадаешь на окраинах Первомайского. А я, сгорбившись, поседев, и десяток лет спустя стыдливо смотрю вам в глаза.

Я вдруг понял, что не выдержу десяти дней в раю. Для меня станет пыткой видеть твою радость, слышать смех Лады. И вы поймёте. Конечно поймёте. И тогда всё рухнет. Нет, лучше умереть на пути в рай, чем в самом раю! И я принял решение. Первое волевое решение за последние годы – с тех пор как вопреки желанию отца отчислился из нархоза, ушёл в армию, а потом поступил в свой университет. Как давно это было… На пароме я взял на себя ответственность. Сумел выбраться из-под батареи, под которой меня всю жизнь держал животный, ничем не оправданный страх. Я хотел защитить тебя и Ладу от надвигавшегося ада. Тебя и твоих детей, своих внуков. Я не верил, что… Я только дал шанс всему прекратиться. Открутил вентиль на одном из баллонов. До сих пор помню, каким он был на ощупь. Чувствую в ладони. И вижу его перед собой. Оранжевый, с зазубринами. Достал зажигалку. Ту самую, что мне подарила Лада. Она купила её в «Торговом комплексе». Американская «Зиппо» с забавной гравировкой. Помнишь? «Просто сделай это». Вот я и сделал.

Папа усмехнулся. Без веселья, без задора. Отстранённо и глухо. Но его усмешка всё равно ранила. Рита, услышав её, вздрогнула.

– Зажёг фитиль и бросил зажигалку на пол, под баллоны. Никаких гарантий. Это как бросить монетку. Из трюма в любой момент мог выйти матрос. К туалету мог спуститься кто-нибудь из пассажиров. Они бы увидели, подняли бы тревогу. И я не знал, сработает ли зажигалка. Не погаснет ли на полу. Затем я взбежал по лестнице на первую палубу. Встал с вами в очередь к столовой. Багровый туман рассеялся, звон в ушах прекратился. Я подумывал чуть позже опять спуститься к туалетам, чтобы забрать зажигалку. Но потом… Ты знаешь,