Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Джимми и в самом деле был музыкален, хорошо пел и к тому же очень мило играл на дудочке.

– Если они так хорошо платят, маме придется меня отпустить. И я заработаю эти деньги, даже если на сон у меня вообще времени не останется! О Уилли, как я рад, что ты пришла. А то я уж совсем было юнгой собрался заделаться и в море уплыть. – Голос у Джимми дрожал от надежды и опасения, что надежда может не сбыться.

– Значит, пойдем туда вместе, ты да я, и поплывем на «Пинафоре», и вернемся с карманами, полными денег! – И, не в силах более сдерживаться, девочка, пританцовывая, запела:

Девушки, девушки, эй!

Пойте с матросами, да веселей!

Джимми немедленно подхватил мелодию, и два их чистых сильных голоса разнеслись по всей улице. Миссис Питерс, завороженная, перестала ругать ссорящихся детей, а Китти заулыбалась. Ведь пение брата было единственным ее утешением среди страданий.

– Школу нам придется, чтоб ты знал, пропускать. Представления-то будут после обеда. Но мне все равно. Хотя тебе такое, наверное, не очень по душе. Ты ведь стараешься учиться как можно лучше. Мисс Пим поначалу тоже сомневалась, но моя ма ей сказала, что зато это большая помощь бедным людям, да и для детей вреда большого не будет, если они чуть-чуть развлекутся. Я тут вот о чем, Джимми, подумала. Если ты получишь денег меньше моего, то я отдам тебе часть своих, чтобы Китти смогла побыстрее уехать в деревню.

У Джимми перехватило дыхание. Хорошо еще, что мама как раз позвала его в дом. Иначе пришлось бы ему растерянно хлопать глазами, не находя слов, которыми он смог бы выразить всю меру своей благодарности подруге.

…Несколько минут спустя на улицу вышел совсем другой Джимми. Хотя руки мальчика были нагружены стопками недавно сшитых мамой нижних рубашек, лицо его сияло. Мать одобрила план, который мог принести Китти выздоровление, а ей самой – отдых от непосильного, почти сутками напролет шитья. Посоветовавшись с мисс Пим, она окончательно уверилась в том, что Джимми завтрашним утром должен непременно пойти на прослушиванье.

«Я получу себе место, – думал он, целуя на ночь Китти. – Вернутся к тебе и румяные щеки, и радость жизни. Ты станешь такой же, как прежде, и даже лучше».

Он до того разволновался, что долго не мог уснуть, и потому коротал ночные часы, напевая под нос знакомые арии из популярного «Пинафора».

Все раннее утро Джимми летал по маминым поручениям с такой скоростью, будто с кем-то соревновался в беге, а когда наконец Уилли явилась на встречу с ним, то увидела, что весь он прямо-таки лучится надеждой. Похоже, мало сыскалось бы тем утром на свете мальчиков, под курточкой у которых так сильно билось устремленное к победе сердце, – пусть даже лучшая эта куртка и была донельзя потрепана.

Возле зала, где проводилось прослушиванье, стояла толпа из мальчиков и девочек. Писк их и щебет оглашали все здание, словно собрались тут не дети, а жаворонки и коноплянки. Толпа постепенно редела, и к концу испытания от нее осталась маленькая, зато очень счастливая группка. Этим детям повезло, и теперь под руководством энергичных джентльменов им предстояло пройти все стадии подготовки к выступлению в опере. Джимми и Уилли тоже улыбнулась удача. Он привлек внимание хорошим голосом, а она подкупила жюри своей живостью, веселым нравом и тем, что прекрасно держалась.

Оба они, едва узнав, что приняты, кинулись со всех ног домой, спеша сообщить грандиозную новость родным.

Джимми было решил, что скажет все маме тихо, чтобы не потревожить дремавшую Китти, но из этого ничего не вышло. Сразу бросившись миссис Нельсон в объятия, он исторг торжествующий вопль:

– Я принят! Принят! Десять долларов в неделю! Ура!

– Ушам своим не верю, – позволила себе отложить шитье миссис Нельсон, чтобы сполна насладиться радостной вестью.

– Они сказали, что, если все пойдет хорошо, представления продлятся месяц или даже полтора, – объяснил Джимми. – И – нет, ты только послушай! – значит, я получу пятьдесят, а то и целых шестьдесят долларов. Теперь наша малышка уж точно выздоровеет.

Вдохновленный подсчетами, он склонился над кроватью сестренки, а та захлопала исхудавшими ладошами, скорее поддавшись общему настроению, чем понимая причину его буйной радости.

КАК ПРОХОДИЛО ПЛАВАНИЕ

И началось для Джимми очень счастливое время. Он ведь любил музыку и танцы, так что ежедневное им обучение, вместе с остальными участниками оперной труппы, доставляло ему огромное удовольствие. Репетиции в театре, однако, начались далеко не сразу, и, когда довелось ему наконец попасть на сцену и за кулисы, это сильно его потрясло. До того Джимми был в театре всего один раз, на спектакле по какой-то сказке. Из зала сцена представлялась ему волшебным сияющим миром, но теперь он увидел ее совсем другой. Где же сверкающий мир? Сцену окутывали сумерки. Под ногами – пол с люками. Над головой, вверху, маячат разнообразные механизмы. Декорации перемешаны в невообразимом хаосе. Впрочем, он быстро привык к рабочей атмосфере театральных подмостков и вскоре уже совершенно свободно репетировал на них. Ну а Уилли и привыкать особо не пришлось. У ее мамы снимала жилье семья актера, и он несколько раз водил девочку за кулисы.

После установки декораций каждая репетиция превратилась для Джимми и Уилли в почти реальный упоительный морской круиз. Джимми пел в хоре матросов. Пушки на корабле были лишь нарисованы, двери кают никуда не вели, бутафорские паруса раскачивались, но мальчику все казалось настоящим, и потому его порой так и подмывало взлететь вверх по грот-мачте, а не делал он этого только из-за категорического запрета устроителей.

Джимми одели как настоящего матроса. Синяя форма. Синий бушлат. Бескозырка с сияющей надписью по околышу «КОРАБЛЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА „ПИНАФОР“»… Он пел во весь голос, пританцовывая, и, в упоении от музыки, чувствовал себя подлинным морским волком.

День ото дня становилось все интереснее. Мама не уставала слушать о его занимательных оперных приключениях. Китти мальчик убаюкивал разными ариями из «Пинафора». И среди соседей его популярность росла. Многие в их районе теперь называли Джимми лордом Нельсоном, предрекая ему столь же славное будущее, как у великого адмирала.

Но вот наступил день премьеры. Выходя вместе с остальными участниками хора на сцену, Джимми ужасно волновался. Сейчас, при газовом освещении, все выглядело по-другому. И зал, прежде пустой, был теперь полон зрителей. Поднялся занавес. Публика разразилась аплодисментами, и ее дружелюбие успокоило Джимми. Под стройный аккомпанемент оркестра он вместе с хором пропел:

По океану синему плывем,

Корабль наш волны смело рассекает,