Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Я был один в этом мире и не обладал иным богатством, кроме таланта, но даже его наличие начало мне в те дни казаться сомнительным. Целый год я изливал свой жизненный опыт в стихах и рассказах. Трудился истово, вкладывая в них всю душу. Пробовал написать пьесу. Рецензировал чужие книги. Тщетно предлагал себя в качестве самого низменного литературного поденщика, готового продавать свой труд за любые гроши. Голод смотрел уже мне в лицо, но все мои предложения последовательно отвергались.

Все, на что возлагал я надежды, тонуло, подобно бумажным корабликам. И вот на мой стол лег последний обломок крушения. Рукопись моего романа, истрепавшаяся от множества пересылок, снова вернулась ко мне. Очередной издатель отверг ее.

И в то утро, встав у окна, я, замерзший, одинокий, голодный и отчаявшийся, воскликнул в тяжелом унынии:

– Прочь заблуждения! Нет у меня никакого таланта! Я изгой в этом мире! И чем скорее я его покину, тем лучше!

Но тут на глаза мне попался невысокий парень. Выйдя из ворот напротив моего дома с лопатой через плечо, он начал, насвистывая, чистить снег.

«Вот же несправедливость! – захлестнуло меня возмущение. – Мне, молодому, умному, полному сил, приходится голодать. Нигде не могу я найти хоть скромного заработка. А этому низкорослому невежде все нипочем. Знай себе размахивает своей старой лопатой».

И вдруг мне словно ответили:

«А что мешает тебе поступить точно так же? Не платят за мозги, так используй мускулы. И благодари Бога за то, что ты здоров и крепок».

Разумеется, никто мне ничего не подсказывал. Роль сыграли лишь мои собственные здравомыслие и жизнестойкость, однако тогда подобный выход из положения представился столь поразительным, словно и впрямь указал мне его некто неведомый. И я со всей искренностью ответил невидимому своему подсказчику:

– Раз я все еще жив, то попробую. И не сдамся, пока не найдется честная работа для моих рук.

С внезапной энергией я натянул на себя самую поношенную одежду – и поверь, она была очень поношенной! – замотал ради маскировки лицо до самых глаз грубым шарфом и направился крадучись к сараю, где однажды приметил лопату для уборки снега. В пансионе стояла еще тишина. Его обитатели, усердно трудясь всю неделю, по воскресеньям старались поспать подольше. Бодрствовала одна лишь молоденькая служанка, уже разводившая огонь в очагах.

Итак, не замеченный ею, я выскользнул из дома, вооружился лопатой и выбрался через заднюю калитку на улицу, как мальчишка, удравший от взрослых в поисках приключений. Холод стоял лютый. Всю ночь бушевала метель, и теперь повсюду высились огромные сугробы. Город будто бы вымер. Мне повстречалось лишь несколько бедолаг, которых, верно, как и меня, выгнала из домов необходимость искать работу.

Добравшись до Вест-Энда, я стал приглядываться к ряду высоких зданий, решая, в какое из них постучаться, но тут ближайшая ко мне дверь отворилась и на улицу вышла с лопатой хорошенькая служанка.

Вид снежных заносов привел девушку в замешательство. Она безуспешно попыталась расчистить ступеньки у входа и хотела уже уйти, когда ее взгляд упал на меня. Лопата на плече недвусмысленно свидетельствовала о моих намерениях, и служанка повелительным взмахом руки призвала меня с противоположной стороны улицы. Повинуясь ее безмолвному приказу, я пересек заснеженную дорогу.

– Нужно очистить ступеньки и тротуар, а после еще и подмести тут все хорошенько. Хозяева по воскресеньям всегда ездят в церковь, какая бы ни стояла погода, – сказала служанка и, вынеся мне метлу, поторопилась уйти с пронизывающего холода.

Дверь за нею захлопнулась, а я мужественно принялся за работу. Давалась она мне отнюдь не легко. Руки мои до этого не знали усилий больших, чем требуется, чтобы водить пером по бумаге, и потому вскоре покрылись волдырями. Тем не менее я продолжал бороться со снегом, подгоняемый сознанием того, что хорошенькая служанка следит за мной из подвального кухонного окна. Оценивая мой труд, она бросала на меня то критические, то одобрительные взгляды, завтракая вместе с пышнотелой кухаркой и своей подружкой, видимо забежавшей к ней после ранней обедни.

Молодость брала свое. Недавно еще совершенно отчаявшийся, я теперь весьма развлекался новым своим положением и, посмеиваясь под старым шарфом, так азартно сгребал снег, что даже толстуха-кухарка мне улыбнулась.

Когда все, что нужно, оказалось расчищено, я спустился к входу в кухню за заслуженной платой. Служанка глянула в мое раскрасневшееся лицо с кокетливой благосклонностью, отчего, подозреваю, глаза мои под козырьком поношенной кепки ярко сверкнули от удовольствия.

– Подождите, пока я сбегаю к хозяину за деньгами. Надеюсь, он уже проснулся, – сказала она.

– Да где ж твое женское сердце, Мэри? – вмешалась кухарка. – Оставить беднягу дожидаться на таком холоде! Хочешь, чтобы он совсем закоченел? Заходи-ка ты лучше сюда, мил человек, – как-то очень по-родственному пригласила она меня. – Садись к огоньку. Морозно нынче на улице-то.

– Ваша правда, мэм. Премного вам благодарствую, – в тон ей откликнулся я, умея еще с мальчишеских лет подражать ирландцам.

Добрая женщина тут же прониклась ко мне симпатией и налила полную кружку горячего кофе.

– Горяченькое тебе нынче, парень, не повредит. Да и хозяин навряд ли будет против, чтобы отзавтракал ты у нас, тем более в рождественское-то время. Бери-ка колбаску да хлеб. У тебя, видать, давненько уже и маковой росинки во рту не было.

– Верно, мэм, – кивнул я. – Вот мне удача-то привалила! Поднимаю дарованный вами кофе за ваше здоровье и благополучие! И долгих вам счастливых лет.

– Благослови Господь твою душу, парень! Вот же благодарное сердце! И глаз голубой! Ну вылитый мой Пат. Прямо один в один! – громко провозгласила толстуха, следя со все возрастающей благосклонностью, как я поглощаю завтрак, который из гордости непременно отверг бы, предложи мне его человек моего круга.

Тут гостья полюбопытствовала, кто такой Пат, и кухарка разразилась похвалами «своему мальчику». Из нескольких образных фраз, произнести которые способна только ирландка, я смог заключить, что Пат первым приехал «в эти Америки», когда с работой на родине «стало паршиво», и «со всей добротой» отсылал матери почти целиком свое жалованье, пока наконец она не накопила достаточно, чтобы тоже отправиться сюда. И надо же было «стрястись такому», что во время плавания через океан письмо с его адресом «невесть куда запропало». Миновал «цельный год», а она так и не находила своего Пата, однако не отчаивалась, уверенная, что они непременно где-нибудь встретятся. «И святые, видать, уж точно мне подсобили». Случилось «чудо, чудеснее всех других на свете». Отвлекшись как-то от работы, она вдруг увидела, как возле хозяйского