Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

– Тогда бросайте его поскорее, а я поймаю. Здесь стало жарковато, – смеясь, протянул руки мужчина. И действительно, языки пламени уже подбирались к лестнице.

Кора мигом сорвала с себя мантию, потуже обернула ею ребенка и обвязала его поясом. Но шелковый узел вышел скользким, и тогда Кора схватила первую попавшуюся булавку. Ею оказалась как раз я. И мне немедленно стало ясно: теперь жизнь девочки целиком и полностью зависит от моих усилий.

Поймав драгоценный сверток, мужчина вскинул его на плечо и со стремительной скоростью начал спускаться. Под весом девочки пояс грозил вот-вот развязаться. Я чувствовала, что гнусь. Еще немного – и мантия развернется, низвергнув девочку на камни мостовой. Я стиснула зубы и на пределе сил извернулась так, чтобы еще глубже вонзить острие свое в ткань, а затем крикнула человеку:

– Держите крепче! Я очень стараюсь, но и у самой надежной булавки возможности небеспредельны!

Разумеется, он меня не услышал, но силы я потратила не зря. Благополучно спустившись, мы с девочкой были отправлены следом за прочими пострадавшими в больницу.

Добрая медсестра воткнула меня в свою шаль, и я смогла увидеть, как развернули промокшую мантию, как уложили малышку Салли на кровать и как, сперва ловко обработав ожоги перепуганной бедняжки, ее успокоили нежными уговорами и поцелуями.

До чего же обрадовалась я тому, что жизнь девочки теперь вне опасности, как и жизнь Коры! Да, она тоже была здесь. Морщившаяся от боли, но с нетерпением ожидающая момента, когда проснется крепко уснувшая переволновавшаяся Салли.

Потом медсестра Бенсон понесла девочку навестить мою хозяйку. Я отправилась вместе с ними. Увы, бедную Кору невозможно было узнать. Лицо и руки ее покрывали страшные раны. Пожар поставил точку в ее театральной карьере. Никогда больше не вышла она на сцену, а уж играть королеву не могла и подавно.

Для всех нас наступили тяжелые дни. Я разделяла бремя забот с остальными, несмотря на ощутимую боль в спине, травмированной во время спасения девочки. К счастью, медсестре Бенсон удалось все же меня выпрямить. Мне стало гораздо легче, и мы с ней вместе дружно взялись за работу. Ах, сколько примеров терпения и мужества, сколько отчаявшихся страдальцев пришлось повидать мне в этом доме! Под серой шалью, которую я скрепляла, билось добрейшее сердце, и мы с моей медсестрой ободряли, утешали, умаляли мучения, помогали бороться тем, кому суждено было выжить, и старались по мере сил скрасить последние мгновения умирающим.

Я видела там, как люди смиряются. Вот и бедной нашей Коре тоже пришлось научиться смирению. Лишившись здоровья и красоты, она, такая молодая, вынуждена была отказаться и от любимой профессии, и от многого другого, что прежде составляло смысл ее жизни. Однако она вовсе не считала свою жертву напрасной. Салли, выжившая только благодаря подвигу Коры, стала теперь для нее надежной опорой и утешительницей. В течение долгих недель, проведенных Корой, полуослепшей и жестоко страдающей, на больничной койке, девочка почти не отходила от своей спасительницы и всячески ее ободряла. Ну а потом Салли и Кора и вовсе сделались неразлучны.

Мать ребенка погибла в пожаре. Кора удочерила девочку, и пережитая трагедия соединила их крепче любых кровных уз.

Больницу они покинули вместе. Одна – совершенно выздоровевшая и полная сил. Другая – изуродованная ожогами, но зато обретшая истинную душевную красоту и преданную дочь.

Булавка умолкла, переводя дыхание. Мисс Эллен стряхнула блестящую каплю с кружева у себя на коленях.

– И что же потом? Долго вы еще оставались в больнице? – поинтересовалась она.

– Целый год, – отвечала булавка. – Однажды медсестра воспользовалась мною, чтобы приколоть в изножье кровати тяжело больного мужчины яркую картинку. Несчастному она приносила столь сильное утешение, что мисс Бенсон не стала ее снимать до самой его кончины. Изображен на ней был Человек, который протягивал руки свои всем страждущим и угнетенным, а они стекались к Нему со всех сторон, дабы обрести покой и спасение. Прекрасная сцена! В заблудшую душу умирающего, который вел неправедную жизнь, а теперь мучительно с ней расставался, Божественный лик вселял надежду.

Глубокими ночами, когда ничей глаз, кроме моего, не мог этого видеть, он, рыдая, молил Спасителя о прощении. И полагаю, оно было ему дано. Об этом свидетельствовала улыбка на мертвом его лице, которое прежде всегда искажала гримаса страдания.

Когда картинку сняли, одна из работавших в больнице женщин заколола мной что-то обернутое красной фланелью, и моей обителью стал на несколько месяцев темный сундук, где я получила возможность размышлять о своем жизненном пути.

Но в конце концов меня внезапно извлекли на свет, и славная, средних лет леди, сделав из этой красной фланели шарик, с виду напоминающий помидор, воткнула меня в него вместе с еще несколькими крупноголовыми моими родственницами и парой больших иголок.

– У моего мальчика не слишком ловкие пальцы, и пользоваться ему лучше чем-то покрупнее, – сказала она, а затем поднесла шарик обеими руками к губам, поцеловала и опустила его в солдатский мешок.

«Ну, кажется, меня ждут теперь веселенькие времена», – подумалось мне, и я принялась с любопытством оглядываться. Приключения мне всегда нравились.

О том, что пережили мы с этим молодым человеком, можно рассказывать сутками. Он воевал с львиной отвагой, пренебрегая любыми опасностями. Мы наступали и отступали. Становились лагерем. Выдерживали изматывающие длительные марши. Познавали горести поражений и радости побед и ни разу не обратились в бегство.

Конец нашей славной боевой дружбе положила коварная пуля. Мужчины редко пользуются булавками и иголками. Дик мой не был исключением, но с фланелевым шариком, подаренным мамой, однако же не расставался, нося его постоянно в нагрудном кармане как охранительный амулет.

Именно во фланелевый шарик пуля-то и угодила. И фланель, а также старый бумажник спасли Дику жизнь, остановив кусочек металла, нацеленный в его храброе сердце.

Последний раз я видела Дика, когда вывалилась из его ладони, которой он искал рану. Найдя вместо нее разорванную матерчатую подушечку, он, изумленно на нее глядя, воскликнул с улыбкой:

– Благодарение Богу, моя милая мама не потеряла своего мальчика!

Потом он ушел, а я осталась поблескивать на траве, и вскоре, так как булавки в этих местах были редкостью, меня радостно подобрал цветной парнишка. Я стала подарком для его Мамми, которая скрепляла мною свой тюрбан.

Здесь все оказалось для меня в новинку. В ветхой хижине обитало около дюжины детей с матерями, намеревавшихся отправиться на север. Мужчин с ними не было. Они либо воевали, либо работали на армию. Командовала всеми Мамми. Под ее-то предводительством этот отряд и пустился однажды в путь, следуя за ее ярким тюрбаном, словно за знаменем. Храбрая женщина вела людей к свободе, которой решительно вознамерилась добиться для