Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Ни одно из моих многочисленных путешествий не было таким странным, опасным, изнурительным и полным лишений, как это. И все-таки я им наслаждалась. Каждое утро Мамми повязывала свой красно-желтый платок, и я, восседая гордо на седой ее голове, пускалась вместе с ней в поход к земле свободы.

А когда мы добрались туда, Мамми тут же нанялась в прачки, чтобы заработать всем на пропитание. Испытания породнили нас. Я полагала оставаться у нее и дальше, но мною закололи очередной сверток с выстиранным бельем.

«Ну и что же ожидает меня теперь?» – привычно уже задумалась я, когда юный Томас Джеферсон (или Джеф, как все его звали), насвистывая, понес сверток по улицам.

Пересекая сквер, он заметил красивую бабочку, видимо прилетевшую откуда-то из-за города. Джеф немедленно поймал ее, желая порадовать вечером малышку Дину, и ловко пришпилил мною добычу к своей шляпе. Бедняжка, поизвивавшись, вскоре навечно замерла, но красота ее крыльев привлекла взор белой девушки, которая проходила мимо с рулоном бумаги под мышкой.

– Ты не продашь мне ее? – осведомилась она, указав на бабочку.

Джеф, удивленный, что кто-то готов платить за такое деньги, без малейшего колебания согласился. Я тоже была порядком заинтригована, но лишь до тех пор, пока мы не оказались у девушки в комнате. Там мне все сделалось ясно. Девушка, приколов мной бабочку к листу голубой бумаги, мигом нарисовала ее, и результат меня поразил. Изображенные умелой рукой золотистые крылышки будто трепетали!

Обстановка комнаты свидетельствовала, что девушка эта очень бедна, однако множество ее работ, которые там находились, были прекрасны. Именно глядя на них, ощутила впервые я вкус к искусству. Пейзажи и натюрморты на стенах, тарелки, расписанные цветами, на столе насекомые, мастерски нарисованные на цветном ватмане, видимо, чтобы потом они стали рисунками на ткани… Все увиденное восторгало мой взор.

Но более всего восхищалась я самой девушкой. Независимой и самостоятельной. Одна в огромном городе, она обрекла себя на тихую жизнь затворницы во имя мечты стать художницей. В ней ощущался талант такой силы, что я диву давалась, отчего это до сих пор никто еще не помог ей сделать первый шаг на пути к славе? Но она стойко ждала, веря в себя, и ее чудесные творения словно бы озаряли эту утлую комнатушку.

Удача еще, что одна богатая дама, которая тратила много денег, занимая свой праздный досуг разнообразным рукоделием, покупала ее рисунки цветов и насекомых, чтобы потом вышить их на бархате. Я оставалась у девушки, придерживая бабочку до тех пор, пока она не рассыпалась, а потому знаю: несколько ее новых изображений было сделано как раз для той богатой заказчицы.

Мы с девушкой приходили в ее дом. В гостиной там стоял каминный экран, наподобие твоего, мисс Эллен, с вышитыми по рисункам моей художницы анютиными глазками. И вот однажды я вместе с проданными работами осталась у этой дамы. Она, несмотря на мой потрепанный и даже побитый вид, отчего-то меня не выбросила. Ей понравилась моя помощь в работе с холстом, и мы провели с ней вместе всю зиму. Добрая была леди. Но как же мне хотелось уговорить ее наполнить свою жизнь чем-то более важным, чем бесконечное рукоделие! Ведя благополучное существование, она совершенно не думала о том, скольким нуждающимся могла бы помочь, если бы решила поделиться хоть малой толикой своего богатства или подарить свою нерастраченную энергию миру, где этого ждет множество страждущих, которые были бы ей очень благодарны. Наделенная чутким сердцем, женщина эта, уверена, и сама бы обрела подлинное счастье, посвятив себя такой благородной деятельности. Надеюсь, она еще прозреет. Иначе на исходе дней ей придется горевать о напрасно растраченной жизни.

Булавка пронзила мисс Эллен взглядом, и та, вдруг зардевшись, принялась стремительно шить. Потому что и в вышитых на своем каминном экране анютиных глазках, и в словах о праздной богатой леди она узнала саму себя.

– Это все, конечно, очень интересно. – Мисс Эллен, не желая, чтобы ее поучала булавка, поторопилась перевести разговор на другое: – Но вы, Бабуля, так и не рассказали мне, что происходит с булавками после того, как они отслужили свое.

– Разное происходит, как и с людьми, – медленно проговорила та. – Это зависит от жизненного пути, который мы для себя избрали. По нему и итог подводится, когда мы окончательно изнашиваемся. Лучшие из нас, попав под землю, превращаются в серебро, чтобы возродиться потом к новой жизни прелестной и благородной вещицей. Те, что похуже, обычно или заваливаются в щели между досками пола, где ржавчина разъедает их до состояния праха, или выметаются щеткой вон из комнаты вместе с прочим мусором. Ленивые ускользают с глаз, избегая службы, хотя иногда человеку удается заметить их и подобрать, предоставляя еще один шанс на спасение. Злые колются, гнутся и теряют головы, едва приступив к работе. Бестактные навязывают свое общество, когда оно никому не нужно. А иных, наоборот, нипочем не сыскать, даже если они крайне необходимы. Каждой из нас предоставлен выбор – изнашиваться в честной работе или ржаветь. Я избрала себе первый путь, и моя исполненная созидательного труда жизнь все еще продолжается. Да, теперь я не так пряма, как в юности, но я до сих пор блещу, острие мое не притупилось, а голова крепко сидит на шее. Годы мне пока не во вред. С возрастом я стала мудрей и добрее и смогла относиться к своему предназначению куда ответственнее, чем тогда, когда появилась новенькой на витрине. Долг мой мне ясен, и я рада его исполнять, куда бы ни попала и где бы ни находилась.

Эллен как раз хотела выразить достойной старой булавке свое почтение, когда из старой подушечки раздался стон, а затем тихий скрипучий голос произнес:

– Увы, увы. Я пошла по пагубному пути ржавления. И вот я здесь, жалкая и никчемная, которая никому не нужна и ни на что не годна. Поднимите кружевную оборку, и вы сами увидите, насколько печальный контраст представляю я с верной, честной и счастливой Бабулей, которая сейчас подробно поведала нам о своей яркой жизни.

– Вот уж поистине день булавочных откровений! – воскликнула Эллен, отгибая кружевную оборку на старой подушечке, чтобы увидеть, кого еще из ее обитательниц потянуло на откровенность.

Там пряталась булавка до того заржавевшая, что вытянуть ее удалось только с третьего рывка. Из ткани она выскочила со скрежетом.

– Еще не все потеряно, – поглядев на нее, ободряюще проговорила Бабуля. – Попробуй «Доктора Эмери». Он может вылечить большинство видов ржавчины. Пока ты жива, у тебя, соседушка, есть еще шанс исправиться.

– Слишком поздно, – простонала та. – Ржа безделья разъела мое тело, пока я нежилась в уютной