О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

Севка снова повернулся к Бунтарю.

– Брат не врёт, и я не вру. Петьке вообще веры нет. Когда мы ему секреты выдавали?

Братья и правда были могила, Бунтарь это знал всегда. Злость стала проходить, и он снова уселся на лавочку, искоса поглядывая на Лёньку. Севка немного поворчал и устроился рядом.

– Давай колись: что случилось?

– Да я сам не понял. Утром примчался Петька и давай бинокль просить. Говорит, что он нам всё равно не нужен, а у него есть знакомый, хорошие бабки даёт. Если что – поделим. Я ему: нет у меня бинокля. А он говорит, что знает о трофейном. Спрашиваю: откуда? Он что-то промямлил про городского, я даже не разобрал. Хотел переспросить, но этот барыга уже смылся.

– А мы с Дэном с какого тут боку?

– Ни с какого. Ты же первый наехал! Я не говорил конкретно, ты сам завёлся.

Бунтарь теперь пытливо уставился на Лёньку. Тот сразу вспыхнул, словно в лицо ему плеснули кипяток.

– Лёньк, а чего это Петька на тебя намекал? Мы втроём бинокль нашли и при тебе вроде об этом не говорили. Ты откуда узнал?

– Не знаю я ни о каком бинокле, – ответил мрачно Лёнька.

Он вдруг понял, что Петька, видимо, хотел рассказать, как приезжий пацан, словно девчонка, рыдал на берегу, но зачем трезвонить об этом на всю деревню? Что он ему сделал?

– Да что ты веришь Петьке, – возмутился Денис, – откуда Лёнька может знать, что без него здесь было? Он не телепат. А Петька мог и соврать, чтобы ты бинокль отдал. Знает же, что денег не возьмёшь, а сам, сто пудов, хочет толкнуть его на рынке или копателям. У него вообще башню сносит, когда дело до денег доходит.

– А откуда он, по-твоему, знает о бинокле? – Бунтарь пытливо уставился теперь уже на Дениса.

– Откуда, откуда… Не знаю. Мы не говорили, – буркнул тот и отвернулся.

– Ладно. Проехали, – сказал Бунтарь.

– Да ему узнать – нефиг делать. Это же Петька! Может, он следил за нами? Да и врать Петька о-го-го горазд! Но мне другое интересно: при чём здесь городской? – хмыкнул Севка и уставился на Лёнькины белые бриджи, синюю фирменную футболку и чёрные с синими вставками кожаные шлёпанцы. – Ишь, вырядился! Ну точно манекен в бутике. В лес, называется, собрался. Мажор местного разлива, – не унимался Севка.

– Хорош, Севка! Что ты всё на его тряпки смотришь? Наш городской совсем засмущался. Покраснел-то, как девчонка! Красна девица, да и только! – рассмеялся Бунтарь и изумлённо вскинул брови, увидев, как Лёнька подскочил с лавочки. – Н-не поня-ял… Что я такого сказал? – развёл он руками.

Лёнька стоял набычившись, а в глазах снова закипали слёзы. Он резко отвернулся, чтобы ребята не видели его очередного позора. Постоял немного и, почувствовав, как слёзы уже потекли по щекам, молча пошёл в сторону дома.

– Сходили, называется, на полигон, – услышал он за спиной голос Дениса.

– Пусть чешет, щёголь городской! Без него пойдём, первый раз, что ли! – крикнул вдогонку Севка.

– Севка, ты палку-то не перегибай. Нормальный пацан, чего ты пристал к его шмоткам? Сам поймёт. Что-то идти перехотелось, – еле слышно долетел голос Бунтаря.

Лёньке почему-то казалось, что тот окликнет. Он бы вернулся: мгновенная обида стала проходить, и слёзы почти высохли. Да и на полигон хотелось. Но Бунтарь не позвал, и он рванул домой.

Часть 4

Лёнька мчался, ничего не видя перед собой: от новой обиды слёзы опять застилали глаза.

«Не позвал, я им не нужен! Ну почему я такой несчастливый, почему не похож на папу или деда? Про них никто не скажет – „ангелочек" или „красна девица". А как обидно прозвучало от Бунтаря: „наш городской"». Значит, меня презирают? Это после того, как я почувствовал, что мы с Бунтарём можем стать настоящими друзьями!»

Лёнька забежал во двор и столкнулся с вышедшим из сарая дедом.

– Ты чего мчишься как оглашенный? – изумился тот, разглядывая красные глаза внука. – Что опять случилось-то?

Тут уж Лёнька не выдержал. Размазывая по щекам слёзы и захлёбываясь словами, рассказал, как утром Петька застал его рыдающим на речке, как Бунтарь назвал девчонкой и красной девицей, как презирают его местные пацаны и считают, что он проболтался о каком-то бинокле, который в глаза не видел. Рассказал и о том, как хочется ему выглядеть мужественным, а с такой внешностью над ним смеются даже девчонки. И не зря. Чуть что – сразу в слёзы! Как с этим жить?

…Они давно сидели на кухне, а он всё говорил и говорил: о Милочке; о прозвище, сразу же подхваченном одноклассниками; о несбывшейся мечте – поездке на Байкал; о ссоре с отцом; даже о том, что он больше не ходит гулять и общается только в Интернете, где его никто не видит!

Стыдясь самого себя, выплакивал Лёнька своё горе. Наконец замолчал, не сказав одного: что сюда ехать он не хотел.

Дед слушал, изредка качая головой, но не перебивал. Потом встал и ушёл в спальню. Появился через несколько минут, держа в руках чёрную лакированную шкатулку с металлическими уголками и заклёпками. Сел напротив Лёньки, откинул крышку и долго разглядывал содержимое. Потом подал ему большую пожелтевшую фотографию. На ней была женщина.

Лёнька наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это.

– Лизавета – твоя бабушка. Ты не должен стесняться своей внешности. Ты – её повторение… – шепнул дед так тихо, что Лёнька еле расслышал.

Он мог бы и не говорить. Достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, что они похожи как две капли воды. Только у Лёньки короткая стрижка, а у бабушки волосы длинные и волнистые. Да и взгляд не как у Лёньки, обиженный и неуверенный, а мудрый и пристальный, словно рассматривает она сквозь мутный глянец старого фото единственного внука, которого ей не довелось увидеть при жизни. Рассматривает и пытается успокоить, вдохнуть в не окрепшую ещё душу мальчишки уверенность и силу, так необходимые ему сейчас.

– Почему я её совсем не знаю? Даже по фотке не вспомнил, ты подсказал, – прошептал Лёнька, разглядывая чёрно-белый снимок.

– Она умерла… – Старик захлебнулся словом. Немного помолчал, потом выдохнул и продолжил: – Когда твой папа только в школу пошёл. А фотография? Ты её видел, когда жил здесь. Только малой был совсем, потому плохо помнишь. Если бы висела на стене или на столе стояла…

– А