О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

мотался из стороны в сторону. Ребёнок вырывал руку и специально так загребал ногами, что и белые носочки, и сандалии, и даже ноги до колен были покрыты толстым слоем пыли. Женщина нервничала. Вот она остановилась, резко дёрнула его за руку и сказала:

– Сынок, ты можешь идти нормально? На кого ты сейчас будешь похож? Замарашка какая-то, а не ребёнок! Бабушка с дедушкой тебя не узнают.

– На тебя похож! Ты тоже замарашка, – рассмеялся мальчишка, пнув под ноги матери комок высохшей грязи.

Женщина огорчённо вздохнула и пошла дальше, дёргая сына за руку и волоча явно дорогой чемодан, который подпрыгивал на кочках и, казалось, вот-вот развалится.

Лёнька смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду, а потом расхохотался, но не над женщиной, а над собой!

На заросшей бурьяном пыльной деревенской улочке, на фоне почерневших от времени домов с провалившимися крышами эта парочка в фирменных тряпках выглядела немного странно и смешно. Так же, как и он…

«Иногда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», – вспомнил он слова отца и в первый раз, наверное, так наглядно убедился в их правоте.

«Вот я баран! Да пацаны тысячу раз правы! Чего я демонстрирую им свои заграничные шмотки? Строю тут из себя обиженного… Короче, так. В первую очередь надо перебрать вещи, оставив самое простое и необходимое, потом помочь деду, а после обеда к пацанам», – с каким-то облегчением решил Лёнька, подскочил с кровати и распахнул шифоньер.

Две полки сверху были заняты аккуратно сложенной одеждой: футболки, борцовки, шорты, плавки и носки. Вещи почти все однотонные, больше белые и немного цветных. Чёрных не было совсем. Этот цвет он не любил. Чёрный напоминал тот страшный день, когда он навсегда потерял маму.

В другом отделении на плечиках тоже одежда, в основном комплекты: джинсы и свитера, бриджи и любимые рубашки поло.

На нижней полке в два ряда обувь: три пары кожаных шлёпанцев разного цвета, сланцы, кроссовки и мокасины.

А за ними – полный пакет одежды, который отец, не спрашивая, затолкал в сумку перед самым отъездом. Тогда Лёнька психанул и вышвырнул пакет. Он привык собирать вещи сам и всегда знал, что положить.

Но отец его даже слушать не стал, затолкал обратно, сказав: «Здесь твои старые бриджи, шорты и тёмные футболки – для деревни самое то. Ты же не собираешься в крутых шмотках тусить на огороде?»

Лёнька совсем забыл и про наказ отца, и про пакет. Сейчас он даже обрадовался этому барахлу, сгрёб одежду с полок и плечиков, аккуратно сложил в сумку и засунул подальше под кровать. Потом собрал в пакет почти всю обувь, кроме простых серых шлёпанцев и кроссовок, и затолкал туда же. Вытряхнув из пакета старую одежду, Лёнька разочарованно вздохнул. Вещички были так себе, но выделяться среди пацанов и слушать их насмешки он больше не хотел. Тем более они правы: то, что хорошо на морских пляжах, совсем не подходит для деревни.

Лёнька расправил и сложил вещи аккуратной стопкой, быстро умылся, надел спортивные штаны и пошёл в сад. Деда нигде не было. Странно.

Он вернулся в дом и тут увидел на столе записку, которую раньше не заметил: «Уехал с Рудиком в райцентр, буду в обед. Завтрак на плите».

Ничего себе! Вчера ему было плохо, а сегодня полдня будет трястись в драндулете. Знал же, что они с Бунтарём собираются в Пролески. Мог бы сказать, если что-то срочно понадобилось. Им какая разница, когда ехать?

Лёньке стало жалко деда и стыдно, что вчера вывалил на него свои проблемы. Да и какие это проблемы? Подумаешь, слёзы и обидное прозвище! Нашёл кому жаловаться. Дед и так постоянно за сердце хватается.

Вчерашняя обида вдруг показалась таким пустяком. Дело ведь совсем не в тряпках и не во внешности, а в том, что он краснеет и слёзы льёт по каждому пустяку… Потому что – слабак!

Лёнька нахмурился и произнёс вслух:

– Слабак.

Слово царапнуло, и стало неприятно, что это относится к нему.

«С сегодняшнего дня буду воспитывать силу воли. Вот буду, и всё! Никаких слёз», – подумал он, повторил фразу вслух и даже выдохнул с облегчением, словно сразу и навсегда поставил точку в своём бесславном прошлом.

Лёнька взял бабушкину фотографию и подошёл к зеркалу. Долго смотрел то на пожелтевший снимок, то на себя, снова удивляясь поразительному сходству. Бабушка здесь совсем молодая. Жалко, что она умерла так рано.

«Надо попросить у деда фотку и сделать портрет», – подумал он и поставил снимок на комод, прислонив к шкатулке.

Завтракать одному не хотелось, и он направился во двор. На пороге оглянулся – фотография лежала.

«Стоп! Надо сделать рамочку, вставить снимок и повесить на стену. И память деду останется, и фотка не будет валяться», – решил Лёнька и помчался в сарай.

Инструменты и клей нашёл быстро, а вот рейку пришлось поискать. Он уже подумывал найти другое занятие, а рамочку просто купить, как обнаружил за сараем даже не рейку, а реищу! Метра три, не меньше. Потемневшая от времени, она выглядела, конечно, неприглядно, и Лёнька снова засомневался. Купить-то проще!

Он уже хотел затолкать её обратно и тут понял, что снова ищет лёгкие пути, как говорил отец, и, разозлившись на себя, пошёл к столу, на котором лежали инструменты.

Работа вроде пустяковая, но выпилить углы так, чтобы они плотно прилегали друг к другу, у него долго не получалось. В ход пошли нож и напильник. Наконец выровнял и сложил рамочку на столе, но вид у неё был ещё тот! Тёмное дерево выглядело так невзрачно, что он чуть не вышвырнул её в мусорное ведро, но вовремя вспомнил, что в сарае видел наждачную бумагу. Сгонял за ней и снова принялся за работу. Из-под верхнего слоя проступило светлое дерево. Вскоре рейки стали как новенькие.

Полюбовавшись на свою работу, Лёнька взялся за клей, но задумался: чего-то не хватает! И снова помчался в сарай. В куче железного хлама нашёл стамеску и даже строительный степлер. Стамеской попытался вывести рисунок. Получилось не совсем аккуратно, но довольно-таки симпатично. Он склеил рамочку, прихватив на всякий случай углы степлером. Открыл банку яхтного лака, также найденную в сарае, снял с него толстенную корку и, добавив в оставшийся лак морилки, покрасил рамочку. В конечном итоге вещица получилась очень даже ничего.

Довольный работой Лёнька положил её на солнце сушиться и помчался на кухню. Он умял всё, что дед оставил на плите, заглянул в холодильник, ища, что