О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

Лёнька внимательно посмотрел на деда. Тот заморгал и отвёл взгляд. Значит, сообщил что-то такое, из-за чего отец не может не приехать. Но что?

Лёнька не болеет, ест хорошо, скучать вообще некогда. Может, из-за той истерики? Вряд ли. Отец к его истерикам относился спокойно. Лёньку просто раздирало любопытство, но рот словно заклеили скотчем.

Дед засуетился и взялся за посуду. Лёнька забрал губку и оттеснил его от мойки.

– Иди в сад, займись своими любимыми цветами.

– Ну да… цветы… – как-то потерянно согласился старик и вышел.

Лёнька мыл тарелки и думал о странном поведении деда. Что-то случилось за последние дни – это понятно. Но почему тот всё скрывает?

Домыв посуду, он вытер со стола и вышел на крыльцо. Дед стоял около калитки.

– Ты куда? – спросил Лёнька удивлённо. – Ты же в сад собирался!

– Скоро приду, беги по своим делам.

Лёнька пожал плечами – снова секреты, но сейчас об этом некогда было думать, надо сгонять к Бунтарю, попросить телефон и позвонить в конце концов отцу.

Баба Маня была на дальнем дворе и опять пыталась подоить козу. Рядом крутился Фрол, то тычась пятаком в кормушку с кашей, то фыркая и отгоняя от неё назойливых кур. Те разлетались с криком, но тут же, расставив крылья и подскакивая, мчались обратно. Фрол снова наступал на них, нарезая круги по двору и пытаясь подмять под себя наглую куриную гвардию. В углу двора стоял красавец петух, высокомерно поглядывая на побоище то одним, то другим глазом, но заступаться за своё семейство не спешил. Коза, косо наблюдая за баталией, отбегала от бабушки, насколько позволяла верёвка, и жалобно блеяла.

– Да что ж енто за егоза! Всё колготится, прям сущее наказание, а не скотинка! Покуда приведёшь в порядок, намаешься!

– Баб Маня, а что за поросёнок у вас, я таких никогда не видел. Смешной – пузо по земле волочится, – хихикнул Лёнька, наблюдая за проделками чёрной бестии.

– Вьетнамец, вислобрюхий. Ванька прошлое лето с райцентра приволок. Хозяева поначалу-то выбросить хотели, потому как больной был и малюхонький, ну чисто рукавица! А тут Ванька подвернулся. Они и рады за животину, сказали, что ест по жменьке, вот Ванька и взял. Я подумала: ежели так, то пущай остаётся. С кормами-то тяжко. Вылечили и выходили. А теперича вона какая балда вымахала, но благо немного ест – что правда, то правда. Но дюже шкодливый.

– А Маруська чего брыкается?

– Да захворала: застудилась иль грязь попала. Вымя-то вишь, как растащило. И чего с ней делать, ума не приложу. Снежку кормить надо, да и эту балбесину расцедить, – ежели грудница начнётся, пропала коза. Хоть за ветеринаром Ваньку посылай.

– А где он?

– Ванька-то? Да, поди, в мастерской вошкается, ты глянь в сараюшку, что за погребком. Вот по тропинке и иди, милок, может, подмогнешь чем ентому неугомонному.

Лёнька пошёл по тропинке в глубь сада, разглядывая постройки. Никакой разрухи. Видно, что Бунтарь здесь не только отдыхает. Он открыл дверь в сарай, на который указала баба Маня, и опешил – вот это мастерская! Мечта, да и только!

С одной стороны вся стена увешана полками, и чего только на них нет – инструмент на все случаи жизни. Расставлено так аккуратно, что сразу видно: у каждой вещи есть своё место. Не то что у них в кладовке, где хранится всё, в том числе и инструменты. Там и шагу ступить негде, можно только поворачиваться. Даже банальный молоток нереально найти.

Вторая половина сарая заставлена столами и станками. Над каждым рабочим местом освещение. В такой мастерской даже стоять удовольствие, не то что работать.

Бунтарь не слышал, как вошёл Лёнька, он точил лопату, часто пробуя пальцем режущую кромку. Наконец выключил станок и обернулся.

– Привет, – поздоровался Лёнька и подошёл к нему.

Бунтарь удивлённо оглядел его с головы до ног.

– Привет. Я думал, ты так и будешь рассекать по деревне, как по курорту. Даже не знал, что у тебя есть и такие тряпки. Хотел свои предложить, – хохотнул Бунтарь.

– Отец подсунул. – Лёнька отчего-то почувствовал себя неуютно, словно его назвали оборванцем, но обиду загнал поглубже и тут же перевёл разговор: – Клёвая у тебя мастерская!

– Да, мастерская – супер, сам не нарадуюсь. В городской квартире и ящик с инструментами порой некуда приткнуть, а здесь – разгуляй-поле.

– Сам соорудил? – спросил Лёнька, мысленно прикидывая, сколько деньжищ надо ввалить в такое богатство.

– Да ну-у, от бати осталось.

– Дед говорил, что ты из Мурманска.

– Там мама живёт с отчимом. Они с батей разошлись, когда я только родился. А потом… потом батя разбился. Ехал куда-то со своими родителями. Машина всмятку, и они насмерть. Я не помню ни отца, ни бабушку с дедом. А баба Маня – бабушка отца, получается, моя прабабушка, – тогда совсем одна осталась. Тосковала сильно, к нам приезжала. Я в городе болел сильно, вот она и стала забирать меня на лето. Я привык. А ты чего пришёл? Просто или по делу?

– Хотел попросить у тебя мобилу. Надо отцу позвонить.

– Ты что, прикалываешься? – подозрительно прищурился Бунтарь. – Чтобы у городского не было «трубы», в жизни не поверю! Может, зарядку дома забыл? Так скажи, смотаемся в Пролески сами или с Рудиком. Может, моя подойдёт?

Лёнька вспомнил их предыдущую поездку и улыбнулся, но затем сразу нахмурился.

– Нет, – замялся он, – тут такое дело. Я специально не взял ни ноут, ни мобилу.

Бунтарь смотрел на него с недоумением и, видимо, ждал объяснений.

Лёнька продолжил:

– Перед отъездом психовал. Мы почти не разговаривали с отцом последние дни.

– А при чём здесь мобила?

– Да я теперь и сам не знаю. Ехать не хотел, а отец заставил.

– Всё равно не понимаю.

– Короче. Мы собирались летом на Байкал, а тут пневмония у меня, в больнице лежал, выписали. Потом нашли низкий гемоглобин. Врач сказал, что нельзя мне ехать, большая нагрузка на организм после болезни, что нужно усиленное питание и свежий воздух. В общем, реабилитация нужна. Путёвок горящих в санаторий не было, вот отец и решил отправить меня в деревню, типа подлечиться. Здесь и воздух, и продукты домашние. А мы же всю зиму планы строили, маршрут разработали, и тут такой облом! Я и психанул. Решил, не буду ничего брать ему назло, ну вроде как в ссылку меня отправил. Пусть попереживает. Потом