О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

Бунтарь молчал и смотрел куда-то в угол. Лёнька почти физически ощутил тяжело повисшую тишину. Собственные доводы показались вдруг такими глупыми, что у него начали гореть щёки.

Бунтарь прокашлялся, посмотрел на него в упор и хмыкнул:

– А я думал, ты приехал деду помочь. А тебя сюда прислали на реабилитацию. Зашибись!

– Бунтарь! – возмутился было Лёнька и хотел сказать, что у него – каникулы, а в каникулы надо отдыхать. Но, осознав нелепость несказанных слов, промолчал.

Бунтарь каждое лето приезжает к бабушке, чтобы помогать. А он чем лучше? Лёнька опустил голову и задумался.

– Ну, ладно ты о Михеиче не подумал. Он, конечно, ещё крепкий, сам всё делает, – продолжил Бунтарь. – А отец? Неужели до тебя не доходит, что отец тоже хотел поехать на Байкал, если вы строили планы? А когда ты заболел, как он себя чувствовал, а? Веселился?

– Не-ет… – озадаченно посмотрел на него Лёнька, вспомнив измученный вид отца перед его отъездом.

– Вот. Сначала сын в больницу попал, потом пришлось отказаться от поездки, а значит, и от отпуска. Он весь год пахал, чтобы у тебя, чурбана, всё было. Устал как чёрт, но махнул на себя, лишь бы не навредить твоему здоровью! «Пусть попереживает»! Ну ты даёшь… Тебе его не жалко?

Лёнька растерялся, но, даже сознавая правоту Бунтаря, ему всё-таки хотелось объяснить, насколько важна была для него поездка, и он совсем по-детски добавил:

– Я так мечтал, понимаешь?

– Не понимаю. И не пойму никогда. Отец о тебе заботится, а ты в ответ – «я психанул». Да ты просто законченный эгоист! Осознаёшь хоть, что такое отец? Да если бы я… Если бы у меня… – Бунтарь махнул рукой и отвернулся.

Лёнька, увидев, как у того передёрнулись плечи, прошептал:

– Вань…

Бунтарь молчал и не поворачивался. И тут Лёнька понял, что тот не просто так едет сюда каждое лето. Дело совсем не в привычке. Не может бабушка, как бы он её ни любил, заменить родителей. Видимо, не ладит с отчимом и всё отдал бы за то, чтобы рядом был родной отец или хотя бы дед.

Лёнька вспомнил последнюю неделю дома. Правильно сказал Бунтарь: он действительно эгоист. А ещё идиот! Вёл себя как маленький капризный ребёнок, а отец терпел, ещё и чувствовал себя виноватым.

Лицо теперь горело так, словно ему отвесили сотню оплеух.

– Бунтарь, – снова позвал он.

Тот, по-прежнему не поворачиваясь, отошёл к двери, уставился куда-то вдаль и, подтверждая его догадку, заговорил снова:

– Мать вроде любит меня: заботится, всё покупает. Отчим тоже не ругает. Но ты понимаешь, какое дело, – без меня им лучше! Я это вижу и чувствую. Мать словно стесняется, что я у неё есть, всё делает украдкой от отчима. В школу только сама ходит, а если что натворю, потихоньку от него ругает. Не хочет, чтобы тот знал, что у меня какие-то проблемы. Даже одежду покупает будто бы тайно. Отчим делает вид, что так и должно быть. Если я с ним заговорю – смотрит телевизор и не поворачивается. Если спрошу что – отмалчивается. Ему вообще в лом со мной разговаривать! Мне порой кажется, что он ждёт лета: я в деревню уезжаю, они с мамкой – на море. А я на море ни разу не был… А настоящий, пусть даже не родной, отец совсем другой. Он тебя понимает и пытается научить каждой мелочи. Ему всё можно рассказать – он выслушает и поможет. Переживает, если болеешь. А ты – «я обиделся»!

Бунтарь, так и не посмотрев на Лёньку, повернулся, взял лопату, которую до этого точил, и снова включил станок.

– Я понял, Вань… Дай мобилу. – Лёнька постарался сказать твёрдо, но голос дрогнул – получилось жалобно.

– На верстаке лежит. Звони, когда захочешь. Да, в сад иди: у нас только там берёт, ну ещё в кухне у окна.

– Я потом тебе деньги кину на счёт, – сказал Лёнька и взял телефон.

– Ты что, дурак? – повернувшись к нему, почти выкрикнул Бунтарь, но, увидев его совершенно расстроенное лицо, проворчал: – Эх, Лёнька, Лёнька, никакого понятия! Настучать бы тебе по тыкве, чтобы мозги встали на место, да ладно. Я лопату наточу, потом на луг пойду: траву надо перевернуть. Если хочешь, бери вилы и приходи за огород, поможешь. Одному долго, а так управимся по-быстрому и к близнецам двинем. Может, в рощу сходим.

Часть 2

После откровений Бунтаря Лёньке совсем не хотелось расспрашивать отца о разговоре с дедом. Это показалось такой мелочью. У него есть любящий и внимательный отец, остальное неважно. Да и какая разница, почему он приедет раньше? Главное – приедет!

Лёнька взял телефон, вышел из мастерской и пошёл по тропинке в сад. Позвонив отцу, хотел сразу же извиниться за своё поведение перед отъездом, но слова словно застряли в горле! Спросил только, как себя чувствует, как дела на работе, чем занимается вечерами. Сказал, что знает о приезде, и попросил привезти телефон.

Он надеялся, что отец сам объяснит, почему изменил планы. Но тот был непривычно немногословен, вроде даже чем-то расстроен. Сказал, чтобы внимательнее относился к деду и одного никуда не отпускал. Потом сказал, что надеется на сына, и, помолчав, добавил: взрослого сына. Ещё сказал, что срочно надо съездить в Москву и что приедет, когда сделает дела, а какие – не уточнил. И сколько будет в Москве, тоже не сказал.

Лёнька спрашивать не стал. Он просто слушал голос и вспоминал Бунтаря. Отец немного помолчал, словно ждал чего-то, но Лёнька тоже молчал, он не знал, что сказать ещё. Отец попрощался и отключился.

Раньше они общались свободно. Могли и пошутить, и подколоть друг друга, потом сами же обхохатывались. Сейчас появилась какая-то неловкость. Лёнька не мог понять отчего, но странное чувство не проходило.

Сам разговор ничего не прояснил, а только добавил загадок. Почему отец просил быть внимательнее к деду? Зачем ему в Москву, если раньше туда не собирался? Что случилось и что за срочность? Странно. Захотелось перезвонить и услышать наконец-то хоть какие-то объяснения, но он понимал, что отец больше ничего не скажет. Лёнька вдруг настолько остро почувствовал, как дорог ему отец, что на глаза навернулись слёзы.

– Ну уж нет! – шепнул он, со злостью вытер лицо ладонью и зашагал обратно.

Лёнька заглянул в мастерскую. Бунтаря не было. Он положил телефон на верстак, вышел и огляделся. Баба Маня возилась в огороде.

– Баб