О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

– Так вилами, касатик, – живо откликнулась та, разогнувшись над грядкой и глядя на него из-под руки.

– А где их взять?

– Глянь в сараюшке, где стоишь, но ежели ты к Ваньке, не гонись за ним – умотает тебя этот скаженный.

– Кто кого умотает! – буркнул Лёнька и вернулся в мастерскую.

Весь угол у входа был заставлен садовым инструментом. Он взял вилы и направился на луг.

Издалека казалось, что Бунтарь работает играючи и переворачивать траву не такое уж тяжёлое занятие. Лёнька зашёл с противоположной стороны скошенного участка и торопливо взялся за дело, собираясь догнать и перегнать друга, который прошёл уже целый ряд.

Увидев, как Лёнька машет вилами, Бунтарь крикнул:

– Помедленней работай, городской!

В голосе прозвучали явная насмешка и вызов. Лёнька нахмурился.

«Нашёлся здесь деревенский. Не такой я слабак, как ему кажется», – подумал он, но темп сбавил. Стараясь работать размеренно, как Бунтарь, Лёнька изредка поглядывал в сторону друга и, видя, сколько тот отмахал, пока его не было, невольно начинал спешить. Вскоре на лбу выступил пот. Он снял футболку, бросил её прямо на землю и снова принялся за работу.

Вилы становились всё тяжелее. Пот теперь заливал лицо, разъедая глаза, бежал ручейками по спине и груди. Потом заболели плечи и поясница. Он снова глянул на Бунтаря: тот шёл как машина и, казалось, совсем не устал.

Лёньке вдруг захотелось бросить ставшие неподъёмными вилы и уйти. В конце концов, его никто не заставлял здесь пахать!

«Городской», – вспомнил он ухмылку Бунтаря и разозлился сам на себя.

И тут словно услышал слова деда: «Ты только сделай первый шаг и увидишь, что силы возьмутся словно ниоткуда».

Лёнька остановился и оглядел луг. Бунтарь так и шёл на ряд впереди. Между ними лежало целое поле скошенной травы.

«Рядов десять, а то и все двенадцать», – прикинул мысленно он и понял, что уйти уже не сможет, а столько работы ему просто не осилить.

«Надо не смотреть на всё поле, а только перед собой», – подумал он и решил пройти ряд до конца во что бы то ни стало. Хоть тресни! А там будет видно.

Лёнька прошёл ряд, потом ещё и ещё… Каждый взмах вилами давался теперь так тяжело, что казалось, это – последний. С трудом подняв в очередной раз вилы с травой, он чуть не упал назад.

– А ты упрямый, – раздался рядом голос Бунтаря.

Лёнька, чудом сохранив равновесие, перевернул траву и воткнул вилы в землю. Опираясь на них, смахнул ладонью пот и осмотрелся.

– Пошли в душ, чего-то жарко сегодня, завтра с утречка сам переверну, – с лёгким изумлением разглядывая друга, сказал Бунтарь.

Лёнька обрадовался и чуть было не направился к дому, но, бросив быстрый взгляд на поле и удивляя самого себя, предложил:

– Добьём сегодня, чего тут осталось? – сказал он и пошёл дальше.

Боковым зрением Лёнька видел, как опешил Бунтарь, как он тоже с трудом вытащил вилы из земли, но не остановился и не насладился моментом, которого так долго ждал, а прошептал упрямо:

– Вот так! Городские тоже кое-что могут!

Минутная передышка добавила сил, а реакция Бунтаря – духу, и переворачивать траву стало чуть легче, хотя тряслись теперь не только руки, но и ноги. Поглядывая украдкой в сторону Бунтаря, он видел, что теперь они шли почти вровень, – это тоже добавляло сил.

Встретились на середине. Лёнька удовлетворённо хмыкнул: значит, он всё-таки его догнал. Или тот позволил ему это сделать? В любом случае было здорово!

– Ну ты и силен! Даже меня загнал, – выдохнул Бунтарь, вытирая футболкой лицо.

– Да и ты ничего, – улыбнулся Лёнька, пытаясь сморгнуть разъедающий глаза пот и пряча за спину трясущиеся руки. – Ну что, наперегонки в душ?

Наперегонки не получилось. Им не то что бежать, даже ноги переставлять было трудно, но это неважно! Если бы у Лёньки осталось хоть немного сил, он прошёлся бы даже на руках или колесом, что получалось у него неплохо. Но сил не было. Зато при взгляде на Бунтаря внутри разливалось ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения: тот тоже выглядел, как говорил отец, как загнанная лошадь.

Они доплелись до душа и долго с удовольствием плескались под прохладной водой. Вылив всю воду из бака и смыв усталость, уселись на лавочку, что стояла в тени огромной липы. Лёгкий тёплый ветерок обдувал мальчишек. Они обсыхали и болтали, вспоминая смешные истории из школьной жизни. Услышав, что баба Маня зовёт их обедать, помчались теперь уже наперегонки.

Часть 3

Такого вкусного зелёного борща Лёнька не ел, кажется, никогда. Он навернул полную миску и попросил добавки.

Баба Маня, хитро прищурившись, спросила:

– Нешто Михеич тебя не потчует?

Лёнька покраснел и отодвинул миску.

– Бабуля! – возмутился Бунтарь.

– Ой, да ты не смущайся, касатик, я не подумавши ляпнула. Думала, похвалишь моё варево. Ешь, ешь на здоровьице, – наливая добавки, сказала баба Маня. – Я знаю, что Михеич кашеварить сызмальства умеет и любит енто дело. Да и припасов у него завсегда тьма-тьмущая. В войну-то наголодались, запасливые стали. А уж как он тебя ждал! Небось все глазоньки проглядел, ожидаючи. У него ведь, окромя вас, и нет никого.

Лёнька снова принялся за борщ, а чтобы скрыть смущение, спросил:

– Баб Мань, а сколько вам лет было, когда здесь немцы стояли?

– Так одногодки мы с Михеичем. По четырнадцать кажному стукнуло, когда нас от немцев ослободили. Тут такие страсти творились, покуда мы в оккупации-то жили, не приведи Господи! Полютовали нехристи, особливо под конец. Ежели бы не Михась, ну так Михеича в детстве кликали, с другом своим Воронком, царство ему небесное, – перекрестилась бабка, – ни деревни, ни нас бы не было. Все бы начисто сгинули.

Бунтарь даже борщом подавился и закашлялся, потом вытаращил глаза и возмущённо выпалил:

– Как это – не было бы деревни? Ты почему мне никогда об этом не рассказывала?

– Так чегой старое-то ворошить? Обычное енто дело для фрицев окаянных. Партизана раненого тогда сыскали у тётки Фроси и согнали, почитай, всю деревню в амбар. Михась с Воронком дали стрекача да под доски в погребе юркнули – их не усмотрели. Они до ночи досидели, после выкарабкались и пошли нас ослобождать, а в потёмках на разведчиков наткнулись. Или они на них. Разведчика одного послали бумагу важную в штаб относить, а с ним нашего Воронка. Он потом на фронте и осталси. Василиса, мать его, сказывала моей мамке, что сыном полка был, ему ведь пятнадцать всего стукнуло.