О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

– Снимок только один. Корреспондент приезжал в Пролески и на Доску почёта снимал. Это сейчас фотографируйся сколько хочешь, а когда мы были молодыми, ни аппаратов у нас не было, ни возможности вырваться из деревни. Годы послевоенные были тяжёлыми. Потом твой папка родился. Хозяйство было большое, младенец, работа. Да и не любила Лизонька фотографироваться, называла снимки мёртвой бумагой. Я просил, а она всё откладывала на потом. Не случилось… Вот и храню как зеницу ока. В шкатулке. На стенку не вешаю – вдруг выгорит? Да и не могу на неё смотреть: уж очень тяжелы воспоминания. Когда в город уезжал, даже не брал с собой: здесь Лизавета родилась и умерла, здесь и память о ней останется. Плохо мне без неё, Лёнька. Словно завис между жизнью и смертью.

– Разве так бывает? Чтобы сразу и на всю жизнь? Столько времени прошло, как бабушка умерла, а ты всё один живёшь.

– Ещё как бывает! Времени может пройти сколько угодно, но память – она словно клещ: впивается в самую душу, вытягивает-высасывает оттуда боль невыносимую. Закрыть бы её, запечатать на семь замков да скрепить семью печатями, но вот ведь какое дело: не получается… Мужики – они только с виду сильные, а внутри душа хрупкая да ранимая. И болит она. Ох как болит… И забыть никак не даёт! Вот у тебя льются слёзы, когда мамку вспоминаешь. Сами льются. Это не позор, это нормально. Их стыдиться не надо. Ты не забыл дорогого человека – вот что главное.

Лёнька отвернулся к окну. Дед сразу замолчал, потом тихо сказал:

– Может, когда-нибудь придумают лекарство от страшной болезни, что забрала твою маму, только человека-то не вернёшь. Ты поплачь, внучек.

– Всё нормально, дед. Правда.

– Вот и хорошо. А то, что без повода порой плачешь, так это временное – возраст. Любовь у тебя первая, а она не только слёзы давит, но и глупости заставляет делать. Потому и мечешься. Да и тепла маминого не хватает. Твой батька тоже часто рыдал: мать-то умерла, когда он всё уже понимал. Скучал очень, а как вырос, куда и слёзы девались.

– Дед, а бабушка почему умерла?

– Заболела сильно. Она врачевала в Пролесках. Вызвали её однажды к больному, а холод был такой, что люди лишний раз боялись из дома выйти. Скорая на обратном пути сломалась, пешком пришлось добираться, она и застудилась. За две недели сгорела моя Лизонька.

Старик надолго замолчал, глядя в окно и изредка смаргивая. Лёнька разглядывал фотографию. Слёзы давно высохли, и сейчас ему было стыдно перед дедом. Словно маленький прибежал жаловаться.

Старик снова будто почувствовал его состояние и продолжил:

– Не надо передо мной стыдиться, ты ведь мой внук, кровиночка. Единственный. Степан у нас с Лизаветой поздний ребёнок. Очень поздний… Вырос он и всё по свету мотался, всё что-то искал, а судьба его в своей деревне ждала. Приехал в отпуск да и женился на твоей маме. Я уж, грешным делом, думал, и не дождусь внуков. Долго и они жили без деток. А потом – счастье такое! Ты когда родился, я на крыльях летал. С роддома привезли, взял тебя на руки, а ты открыл глазки и так глянул – словно всю душу вывернул наизнанку: копия Лизонькина, срисовал каждую чёрточку. Вот, думаю, и радость мне на старости лет. Только жалко, что твои родители в город потом уехали. Хотя оно и понятно: работы в деревне нет, а им жить хотелось. Устроились вроде нормально, только… мамка твоя… Вот и пришлось мне бросать работу да к вам переезжать. Повторил Стёпка мою судьбу, под копирку повторил.

– А почему тебе жалко, что родители уехали из деревни? Нормально живём. У отца хорошая работа, квартира, машина – как будто всё есть.

– Стёпка в детстве к земле тянулся, даже агрономом хотел стать. Поднимется, бывало, до рассвета и на луг – по росистой траве побродить, свежестью утренней надышаться, цветов полевых набрать. Или на речку рыбачить. Мастерить любил. Я всегда думал, что он в деревне останется, в доме родительском, а он в город потянулся. Не потому, что захотелось, а потому, что жить надо было. Ты стал подрастать. Родители твои задумались о воспитании: кружкй там всякие, спорт. Мама хотела, чтобы ты музыкой занимался, да и в школу пора было готовить. А у нас только в Пролесках школа-то. Я там, конечно, учительствовал – русский и литературу преподавал, но далеко для малого. В общем, решили твои родители уехать в город. И уехали. Не своей дорогой пошёл Стёпка. Я думаю, что и в деревне можно было жизнь наладить.

– Ты хочешь сказать, что отцу здесь было бы лучше?

– Не знаю, Лёнька, хуже или лучше, но одно знаю точно: идти нужно не той дорогой, куда тебя обстоятельства направляют, а той, что душа желает. Главное – сделать первый шаг, и силы возьмутся словно ниоткуда. Потом ещё шаг, и ещё. Такая дорога тяжела, но конечный результат того стоит. Для человека идущего нет ничего невозможного. Ты это крепко запомни, Лёнька. А отец твой? Думаю, не жалеет, конечно, что уехал. Только родина – вот она: и сад, который он заложил, и дом, что прародитель построил, и земля – кормилица наша. – Дед замолчал, прерывисто вздохнул и еле слышно добавил: – Люди на смерть шли, чтобы жила наша деревня. За чужой уголок, за чужих стариков и детей головы готовы были сложить. А может, и сложили… Дай Бог, чтобы я ошибался…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Прислушивались мы долго. Было тихо. Но только Воронок махнул и я пополз, как на меня сверху кто-то навалился и закрыл ладонью рот. Я попытался крикнуть, но рот словно запечатали. Извиваясь и выкручиваясь, с трудом повернул голову и увидел двух мужчин, уходящих в обратную сторону. На плече одного из них кулём висел Воронок.

– Будешь молчать, отпущу, – раздался над ухом шёпот.

– Угу, – промычал я.

Руку с моего лица мгновенно убрали, но тут же закинули под мышку и понесли. Перед глазами замаячила тёмно-зелёная ткань маскхалата. Военные. Но чьи? По-русски могут говорить и полицаи…

Нас донесли до первых деревьев и опустили на землю. Трое мужчин смотрели сурово. И тут до меня дошло, что это не полицаи, а наши! Те не будут шептаться: они всегда и везде чувствуют себя хозяевами!

Я вопросительно глянул на Воронка. Тот понял меня и кивнул.

– Родненькие! Откуда вы? Мы вас заждались! – не выдержал и закричал я, сразу понимая, почему здесь появились