Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

Издалека донеслись раскаты грома. Они приходили то с юга, то с запада. Гроза грузно прыгала с вершины на вершину, грохотала на скалах. Спускаться вниз, к лагерю, не хотела. Небо никак не разрешалось от сгустившейся духоты. Артём расчёсывал комариные укусы. Ногти выросли и набрали под себя грязь. «Нужно срéзать их ножом». Пальцы пахли копчёной рыбой. «С чего бы это?»

Гром гремел уже больше часа. Ломал небо, выхрустывал по горам, грохотал, перебирая валуны на дальних отрогах. Граблями выскрёбывал тучи – от них к земле летели искры коротких молний. Но дождя не было. Ни капли.

Затем в лагере неожиданно посветлело. Тучи ослабли. Ветер раздул их к вершинам гор. Над тайгой в нескольких местах проглянуло предзакатное солнце. На верхушках сосен и лиственниц загорелись последние краски зари. В следующий миг всё опять затянуло мутью. Воздух пропитался серостью. Похолодало.

Небо оборвалось ливнем.

На востоке сверкнула молния. Артём высчитал три секунды до грома, вызревшего, выгорлившегося от дальних перевалов. «Скорость звука в воздухе – триста тридцать один метр в секунду. Это факт. Значит, гроза от нас в одном километре», – подсчитал Артём.

К костру подсел Джамбул. Монгол ладонями разминал запястья. Его только что развязали. Фёдор Кузьмич и Юра остались под вторым тентом. Там горел костёр поменьше. Артём поглядывал в их сторону и удивлялся тому, каким сейчас, при свете огня, представал егерь. Человек тысячи лиц. Костёр волновался, разбрасывал красные блики, и лицо Фёдора Кузьмича искажалось самыми противоречивыми чувствами. Он молчал, не менял мимики, но при этом радость, грусть, злоба, отчаяние мелькали на его лице, словно местные духи задумали листать его жизнь и воспоминания. Не верилось, что эти лица принадлежат одному человеку. Достаточно было чуть перевести взгляд, посмотреть не в глаза, а на лоб или подбородок егеря – и его облик мгновенно менялся, отличаясь не только эмоциями, но даже возрастом и цветом кожи. Никогда прежде Артём не замечал такой игры света. Всё более настойчиво всматривался в лицо Фёдора Кузьмича, видел, как радость, восторг, смех истончались, растворялись, словно выброшенная на берег рыбка-голомянка, а под ними проступали пепельные, исполосованные огненными жилками образы молчаливой жестокости.

– Тысяча лиц, да? – прошептал ему в самое ухо Джамбул.

Артём не знал, чего испугался больше: самогó монгола или того, что монгол так точно озвучил его мысли.

– Он кубулгат, – продолжил Джамбул. – Сын лунной Чель-паги. Оборотень.

Артёму сразу вспомнилось, с каким трепетом Тюрин изучал статуэтку получеловека-полумедведя. «Что всё это значит?» – Артём терялся в догадках. Не знал, как увязать нефритовую безделушку из дедушкиного сейфа, странное поведение профессора и неожиданные слова монгола. Вздохнув, решил, что дело тут в какой-нибудь глупой бурятской легенде. Сейчас хватало и других, более насущных проблем.

– Все мы произошли от медведей, – не останавливался Джамбул, словно торопился сказать Артёму нечто важное, – и все мы отчасти кубулгаты. Кто-то больше, кто-то меньше. Медведь внутри мучает человека, делает ему больно. Кубулгаты опасны, они несут страдания. Но когда уйдёт последний из них, настанет конец всему, что мы знаем.

Артём мотнул головой. «Ерунда какая-то».

– Оглядись. Посмотри на людей. Я знаю, ты увидишь.

Артём нехотя стал вглядываться в лица тех, кто сидел рядом с ним, вокруг костра. Затаившись, увидел, что их лица тоже меняются – не так резко, как лицо Фёдора Кузьмича, но всё же меняются. Увидел, как слёзы, недовольство у мамы идут вслед за безмятежной улыбкой. Как высокомерие, презрение у папы сменяются искренней заботой и безудержным ликованием. Как лицо профессора показывает то брезгливость, то оскомину, а потом загорается страстью, слепой увлечённостью. На лицах Славы, обоих охотников и самого Джамбула в свете красных бликов тоже мелькали чувства, воспоминания. А потом все лица разом успокоились. На них застыла маска усталости и глубокой покорности. Боясь пошевелиться, Артём смотрел на окружившие его изваяния, давно мёртвые, неподвижные. Ливень затих. Вместо дождевых капель на землю упал серый пепел.

– Я знаю, ты видишь. – Голос Джамбула разрушил эту иллюзию.

Разом вернулся шум дождя. Все люди ожили, зашевелились.

Слава кружкой женил свежезаваренный чай 20. Перемешав содержимое котелка, отставил его в сторону и прикрыл крышкой. Охотники Тензин и Чагдар раскладывали по мискам макароны с тушёнкой, договаривались настрелять дичи, когда наладится погода.

– Фёдор Кузьмич – плохой человек? – спросил Артём.

– Плохих людей не бывает, – ответил Джамбул, – бывают плохие желания и плохие поступки.

– Желания и поступки? Но ведь это и есть человек.

– Поступки меняются, человек остаётся.

– Дедушка говорил: мы проживаем много жизней. Изменившись, становимся другими людьми, чужаками сами себе. Тот, кем я был в пять лет, – совсем другой мальчик, со мной почти не связанный. И тот, кем я буду через двадцать лет, станет мне чужаком. Я к тому времени умру.

Монгол не успел ответить. В разговор вмешался папа. Он долго прислушивался к тому, что монгол говорил Артёму, терпел его шаманские сказки, надеялся, что тот объяснит поведение дочери, и наконец решил задать прямой вопрос:

– Зачем Солонго сожгла приметы?

Слава насторожился. Глянул в сторону второго костра, у которого сидели его отец с братом.

– Хотела сберечь тайну, – улыбнулся Джамбул.

– Тайну Корчагина?

– Да. Она любила Виктора Каюмовича.

– Любила? – удивился папа.

– Да. Он заботился о ней. Я не так хорошо знал Виктора Каюмовича. Встретил его в Кырене. Он взял меня в экспедицию. Меня и мою дочь.

– Мы уже догадались. Почему ты сразу не сказал?

– Я не знал, можно ли вам доверять.

– То есть как?

– Виктор Каюмович говорил: завистники отнимут его открытие. Он никому не доверял. Даже мне. Мы хорошо шли по картам, а потом он сказал сторожить лагерь. Ушёл один. Мы ждали две недели.

– Всё сходится. Старик Корчагин так и планировал.

– Я не прощу себе, что во второй раз Виктор Каюмович ушёл без меня. Но я не мог ему помешать. А потом он пропал. Я был благодарен ему за доброе отношение и хотел… Я следил за его домом, ждал… Он не вернулся.

Было странно видеть, как этот гигант с могучими руками, сгорбившись, путается в словах и оправдывается.

«Кубулгат», – невольно подумал Артём.

– Я решил, что все забыли про Виктора Каюмовича, а потом Савельев сказал мне, что дом ограбили.

– Кто?

– Участковый. Твоя жена его видела. – Джамбул посмотрел на маму. – Ведь это он в своё время познакомил меня с Виктором Каюмовичем.

– Тогда на рынке… Ну, с лошадьми. Ты тогда нарочно набился мне в помощники?

– Да. Я думал, ты из тех, кто хочет украсть открытие Виктора Каюмовича.

– Как