Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

совершает их, потому что не верит в смерть. Как пассажир, севший в самолёт перед авиакатастрофой, так и тот, кто выстрелил себе в висок, не знал, не мог знать, что такое действие приведёт к окончанию жизни.

– Ну не знаю…

– Жизнь – это чудо. Она превосходит все возможные чудеса, даже вымышленные. Страдания тела и души, даже самые страшные из них, ничтожны. Я согласен на худшую из жизней, лишь бы не умирать. Предайте меня, распните. И если боль – единственное, что мне дозволено чувствовать, пусть так, я согласен, только бы жить. Любые чувства, даже боль, – это чудо, как и сама жизнь. Но я согласен жить и без чувств, в темноте обезумевшего, одинокого ума. Позвольте мне дышать, даже если кругом – худшее зловонье. Мне, как и всем людям, повезло родиться. Повезло думать. Лишившись чувств и восприятия, но оставшись наедине с последней, пусть болезненной мыслью, я всё равно буду по-своему счастлив.

Артём, как и мама, не понимал дедушку. Тогда больной зуб или вросший ноготь казались ему худшими несчастьями, которые только могут обрушиться на человека. Теперь же, увидев смерть Ринчимы, услышав песню её мужа, Артём стал отдалённо понимать дедушкины слова. Сейчас казалось до нелепого ироничным то, что Виктор Каюмович, так любивший жизнь, погиб сам, погубил ни в чём не повинную Ринчиму, заставил рисковать собой дочь и внука.

«Надеюсь, твоя тайна хоть отчасти оправдает всё это», – вздохнул Артём, настойчиво дёргая повод. Конь плохо чувствовал трензель 24 и не хотел поворачивать. Приходилось дёргать сильнее.

Лес чередовался выраженными участками. Приятнее всего было ехать по лиственничному, где лошадям вольно шагалось по валежнику. Затем начинался осиновый лес с густым высоким подлеском, и лошади ломали ветки черёмухи, таволги. Охотники Чагдар и Тензин в такие минуты начинали оживлённо перекрикиваться, объезжать экспедицию, подгонять пленников – боялись, что кто-то задумает сбежать.

Начались галечные поляны. Тут редкой каланчой стояли лиственницы, под ними лежал кедрач. Галька быстро сменилась мхами, поначалу болотистыми, с чавканьем принимавшими копыта лошадей. Между большими валунами единым букетом стояли крупные листья бадана и еловые стебельки плауна с жёлтой пушистой верхушкой. Вокруг них стелилась серая пряжа ягеля. Казалось, что моховая пустыня затянется, но вскоре за небольшим пригорком открылась дубрава.

Лес продолжал меняться, и каждый участок был по-своему сложным. Особенно неприятным оказался берёзовый с вкраплением лиственниц. Там начался бурелом. Поваленные деревья лежали путаным лабиринтом в несколько слоёв. Нижние слои подгнили, и кони упадали в них – могли легко переломать ноги, поэтому путники спешились. Джамбул и следопыт Очир шли впереди, прокладывали обходные тропы. Следом с ружьём в руках шёл Юра.

Здесь, среди бурелома, пришлось заночевать. Артём не успел переговорить ни с мамой, ни с папой. Поблизости всегда околачивались Нагибины или охотники. Артём опасался, что Солонго опять попробует прийти к нему в палатку – тогда её точно поймают, – но потом догадался, что свет от светильника её спугнёт, и уснул без тревог.

До места, о котором говорил Джамбул, экспедиция добралась к вечеру второго дня. Монгол остановился на берегу шумной реки.

– Ты говоришь, что сидел тут две недели, – прищурился Юра. – Где же кострище?

– Смыло дождями.

– Ну-ну.

С берега реки открылся вид на гору с тремя вершинами – точно так, как это нарисовал Дёмин. Теперь высокая вершина в самом деле стояла посередине и чуть ближе двух низких.

– А толку? – вздохнул папа.

Он злился, что не может фотографировать. Для статьи требовалось снять, как приметы выглядят в жизни. Снимки хорошо бы смотрелись в публикации с рассказом о точности рисунков Дёмина, о том, как за полтора века изменился здешний ландшафт, но по договорённости с Фёдором Кузьмичом фотоаппарат находился только у Артёма.

Папа успокаивал себя тем, что Нагибины сделали его будущую статью ещё более интересной. Убийство и угрозы, конечно, привлекут внимание читателей.

– Золото, омытое кровью, – прошептал он и посетовал, что не взял в путь маленькой видеокамеры, а так заснял бы преступления Фёдора Кузьмича, его сыновей и трёх охотников, которые, как оказалось, были племянниками Бэлигмы, жены егеря.

– Хороша семейка, – усмехнулась мама.

Вчера она перерисовала третью примету. На рисунке среди гольцов торчала скала, заросшая не то кедровым стлаником, не то густым разнотравьем. От скалы в сторону вёл хребет, усеянный каменистыми россыпями. Ничего похожего поблизости не обнаружилось.

– Ну как, догадался, в чём тут дело? – Фёдор Кузьмич показал Артёму первые два рисунка.

Папе не нравилось, что Артём по-прежнему общается с егерем. Ещё меньше ему нравилась беспечность Тюрина, уплетавшего на завтрак гречку с мясом подстреленной охотниками кабарги, однако повлиять ни на Тюрина, ни на Артёма он не мог.

– Смотри. – Фёдор Кузьмич поднял второй рисунок, позволяя Артёму сличить его с настоящими вершинами гор. – Похоже?

– Да.

– Думаешь, отсюда нарисовано?

– Наверное.

– А теперь скажи мне, в чём тут загвоздка.

Артём боялся ошибиться и не торопился высказывать догадку. Не хотел разочаровать егеря. Тот, конечно, повёл себя подло, но ведь и дедушка, и родители его обманули. Пожалуй, если бы не жестокие сыновья, Фёдор Кузьмич сумел бы договориться с папой без выстрелов и ругательств. Да и неизвестно, что бы случилось с ними со всеми, если бы егерь не согласился на условия Артёма. «Мы бы сейчас лежали с Ринчимой», – подумал он, чувствуя, что по-своему благодарен Фёдору Кузьмичу.

– Ну что?

– Рисунки не указывают, куда нужно идти… – начал Артём. – Они показывают, что мы уже пришли.

– Вот как?

– Это объясняет, почему первая примета вела назад. На самом деле она подсказывала, как читать остальные приметы. Нужно искать не то, что изображено на рисунке, а место, откуда открывается именно такой вид.

– Молодец! – Фёдор Кузьмич похлопал Артёма по плечу. – Умный мальчик. Если бы Юрка в твои годы был таким сообразительным, поступил бы в университет, правда?

Артём, не зная, что сказать, качнул головой.

– Прости, я тебя перебил, продолжай.

– Нужно отправить вашего следопыта на разведку.

– Хорошо.

Артём невольно улыбнулся. Получалось, будто он стал главным в экспедиции и теперь отдавал егерю поручения.

– Ещё лучше отправить сразу двух разведчиков. Чтобы они с возвышенностей осмотрели округу – с разных сторон. Наверняка найдут что-то похожее.

– Хорошо. – Фёдор Кузьмич подошёл к Артёму так близко, что обдал его своим чёрствым дыханием.

– Им будет проще, если мама сразу нарисует четвёртую примету.

Артём увидел, как папа махнул ему рукой, но проигнорировал его.

– Хорошо, – согласился егерь. – Мне нравится, что мы доверяем друг другу.

Артём понимал, что нужно пожертвовать четвёртой приметой, что это единственная возможность переговорить с мамой наедине.

– А что ты скажешь