Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Конечно же, Пэтти и дальше не посвящала лоскутным квадратам все свое время. Ей ведь еще нужно было делать уроки. И веселилась она, и играла вдоволь, как любая живая, нормальная девочка ее лет. Однако, едва наступал час шитья, ей немедленно вспоминался разговор с тетей Пэн. И, трудясь над очередным квадратом, она не переставала думать, вправду ли та способна определить по нему, задался или нет у племянницы день? Ей не терпелось это проверить, но тетя отказывалась читать одеяло до того, как будет оно доделано.

– Тогда все твои дни и проявятся для меня очень ясно, – с загадочным видом уверяла она.

Пэтти чувствовала здесь какой-то подвох, но в чем он заключается, понять ей не удавалось, а стопка сделанного тем временем росла, приближая день завершения лоскутного дневника под названием «Жизнь Пэтти». О своем состоянии в часы шитья Пэтти особенно не задумывалась, но они явственно на нее влияли, и она стала их называть «часами совести».

Однажды, едва начав шить, она сказала себе: «Знаю теперь, как поставить в тупик тетю Пэн. Она уверена, что любые мои проделки обязательно отразятся на квадратах. А я вот сейчас постараюсь, сделаю вот этот квадрат как можно лучше и ярче. Посмотрим тогда, догадается ли она о моей утренней проделке?»

Тут следует вам сообщить, что у тети Пэн жил в клетке кенарь по имени Твидл-Ди, и этому кенарю каждый день дозволялось для его удовольствия немного полетать свободно по комнате. Матушка Банч была к нему расположена и его жизни не угрожала, хотя он частенько вводил ее в искушение, прыгая прямо перед кошачьим носом. Пэтти нравилось наблюдать за веселым кенарем. Он постоянно выделывал что-нибудь смешное. Тем утром Твидл-Ди здорово ее насмешил, пытаясь улететь вместе с шалью. Привлекла его, собственно, не сама шаль, а бахрома на ней, поскольку, выпущенный из клетки, он тут же пытался построить себе гнездо, и бахрома ему, видимо, показалась прекрасным строительным материалом. Но, потянув за нее, Твидл-Ди поднял шаль целиком, под ее тяжестью свалился на спину, дрыгая лапками в воздухе, но и тут не оставлял попыток оторвать бахрому. Наконец силы его иссякли. Он сдался, отвоевав себе всего одну ниточку.

Брать кенаря в руки или гоняться за ним, когда его выпускали, Пэтти категорически запрещалось, хотя проверить, что он почувствует, когда она его схватит, ей очень хотелось. Когда Твидла-Ди постиг конфуз с шалью, в гостиной, кроме девочки, никого не было, и желание оказалось сильнее предостережений. Едва кенарь с чуть склоненной набок головой и громким чириканьем дерзко запрыгал по скатерти, Пэтти поймала его. Он с яростью принялся ее клевать, но она все равно удерживала его с минуту, а потом надела ему на голову свой наперсток. Кенарь в нем преуморительно выглядел. Пэтти расхохоталась. Тут-то и удалось ему вырваться. Она снова попробовала поймать его, промахнулась, но – о горе и ужас! – желтый хвостик его остался в ее кулаке. Пэтти застыла с зажатыми в руке желтыми перьями и смятением на лице. Потрепанный и подавленный Твидл-Ди удалился в клетку. Больше в тот день он не пел, а Пэтти, спрятав вырванные у него перья, никому ничего не сказала.

«Тетя Пэн ведь до того близорукая, что наверняка не заметит, а даже если заметит, решит будто Твидл-Ди линяет. И вообще, у него скоро новый, красивый хвост отрастет», – успокоила себя девочка.

Так, может, и вышло бы, если бы не открытое окно для подачи пищи из кухни, на которой как раз находилась тетя Пэн. Но Пэтти не обратила на это внимания. Квадрат у нее получился донельзя аккуратный, сине-желтый. Очень гордая собой, она убрала работу, с нетерпением гадая, что скажет о нем тетя Пэн, когда примется за чтение готового одеяла.

На другой день Пэтти не удержалась от нового искушения. Забредя в кладовую, она увидела большой поднос со свежими булочками. Перекусывать между основными приемами пищи в доме не разрешалось, и уж тем более сладким или горячей выпечкой. Пэтти запрет был прекрасно известен, однако соблазн пересилил. Булочка с красивой сливой посерединке оказалась слишком заманчивой, чтобы перед ней устоять. Миг – и она, словно сама собой, перекочевала с подноса к Пэтти в карман, а затем девочка унеслась в сад и, спрятавшись за большим кустом сирени, съела ее. А была булочка только что вынута из духовки и оказалась такой горячей, что сперва обожгла Пэтти рот и горло, а затем легла раскаленным углем в животе. Пэтти потом долго было не по себе.

– Отчего ты все время так тяжко вздыхаешь? – поинтересовалась тетя, когда они сели шить.

– Чувствую себя как-то неважно.

– Что-нибудь съела? Может, горячую выпечку?

– Нет, мэм. Я никогда такого не делаю. – Теперь племянница ощутила тяжесть булочки не только в животе, но и на совести.

– Пара капель нашатыря на стакан воды приведут тебя в норму.

Лекарство было накапано тетей и принято племянницей. Живот болеть перестал, но совесть не успокаивалась, а признаться в обмане и жадности девочка не решалась.

– Между этими зелеными квадратами нужна белая вставка, – сказала тетя старательно отшивавшей свою дневную порцию девочке.

– Зачем? – удивилась Пэтти тетиному вмешательству.

– Будет красиво сочетаться с квадратами по углам центральной части.

– Хорошо. Так и сделаю. – И Пэтти продолжила шить, недоумевая, почему тетя не только подправила ее сочетание цветов, но и странно вдруг захихикала, когда убирала бутылочку с нашатырем.

Так квадраты, сопутствующие обеим проделкам, попали в будущее одеяло, но там оказалось и много других, отмечавших очень хорошие дела. И ни один не миновал внимания наблюдательной тети Пэн.

В окне дома напротив Пэтти часто видела девочку, которая то играла со старой куклой, то склонялась над потрепанной книжкой. На улицу девочка никогда не показывалась, никогда не бегала, и Пэтти, часто за ней наблюдавшая, стала догадываться, что та чем-то больна. Такая худая, бледная, грустная и слишком уж примерная, тихая. Пэтти однажды принялась строить ей рожи, просто так, шутки ради, но девочка ей ответила столь добродушной улыбкой и так приветливо закивала, что шутнице сделалось стыдно.

– А эта девочка за окном, она бедная? – наблюдая очередной раз за соседкой в окно, спросила Пэтти.

– Очень бедная. Мама ее – белошвейка и берет на дом работу, а девочка хромая, – пояснила тетя, не отрываясь от письма, которое в этот момент писала.

– Эта ее кукла… На самом деле это просто обвязанная веревкой старая шаль, – заметила, приглядевшись, племянница. – И книжка, по-моему, у нее всего одна. Интересно, не захотела бы она, чтобы я пришла с