Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

маленьком, перевозящем фрукты судне «Оса». Путь, вероятно, займет у нас месяц, если где-нибудь нас не настигнут штормы, как случилось со мной, когда каждую ночь ветер рвал паруса, а мы львиную долю пути стояли на головах, – сказала Аманда, складывая решительно и невозмутимо карты.

– Ура, это будет весело! – воскликнула Матильда, размахивая над головой дорожным несессером.

Лавиния, в отличие от нее, с трагическим стоном рухнула на кровать, вне себя от ужаса перед подобным путешествием.

– А ты лучше представь-ка себе не шторм, дорогая моя старушка, а целительный воздух, сицилийские апельсины, цветы, а затем – восхитительный месяц, а то и два, в Сорренто, где нет ни восточных ветров, ни слякоти, ни весенней генеральной уборки. Мы будем там веселиться и станем пышными, как молочницы, – принялась ободрять ее бойкая Аманда.

– Ты обещала поехать с нами, и если отступишь, то мы пропали. Как нам без такой мудрой дуэньи? А на кровати валяться можешь с тем же успехом в Европе. Уверена, что Европа пойдет тебе только на пользу, – подхватила Матильда.

– Свое обещание я сдержу, но вы похороните меня в Атлантике. Выбор, конечно, за вами, только не надейтесь, что измученная старая развалина вроде меня, которой даже смотреть на парусник страшно, выдержит тридцать дней стояния на голове и тридцать ночей бешеной гонки, когда ветер рвет паруса, а судно, кренясь и качаясь, несется сквозь три океана, один ужасней другого, – в отчаянии проговорила Лавиния.

Ее собеседницы ничего не успели еще ответить, как мальчишка-посыльный вручил Аманде записку, прочтя которую та тут же объявила:

– «Оса» не берет на борт пассажиров, а этой весной других фруктовых судов не предвидится.

– Как жалко! – расстроилась Матильда.

– Спасена! – возликовала Лавиния.

– Будьте уверены, раньше ли, позже ли, но мы все равно отбудем. Пусть даже мне придется самой купить судно и встать у штурвала, – заявила Аманда с упрямой решимостью взять верх над неблагоприятными обстоятельствами.

И последовал месяц, исполненный планов, хлопот и волнений, на протяжении которого Аманда боролась за успех, Матильда металась между надеждой и разочарованием, а Лавиния уподобилась волану для игры в бадминтон, ожидающему, куда отправит его ракетка судьбы.

– Ровно через неделю, считая от сегодняшнего дня, мы отплываем с компанией друзей из Нью-Йорка в Брест на французском пароходе «Лафайетт». Вы готовы? – осведомилась Аманда, одержав наконец победу над неблагоприятными обстоятельствами.

– Но мы же планировали в Италию ехать, а не во Францию, – удивилась Матильда. – Это и проще, и дешевле. А теперь получается дорого, и претензий больше, и гораздо севернее, чем нам хотелось.

– А все из-за того, что вы решили взять с собой меня. Пускаясь в дорогу с Ионой[10], добра не ждите. Может, я лучше останусь дома, а вы совершите славное путешествие? – предложила Лавиния, желавшая покидать постель не больше, чем устрица – свою раковину.

– Никаких возражений. Мы едем. Жизнь ожидает нас или смерть, доплывем мы или нас поглотит морская пучина, но я жду вас первого апреля в полной боевой готовности, – сказала непоколебимая Аманда.

– Да уж, подходящий денек для трех одиноких женщин, чтобы пуститься в погоню за здоровьем и удовольствиями, – простонала Лавиния из развала подушек.

– Вот и прекрасно. На этом я с вами прощаюсь и предполагаю увидеть в назначенный день.

– Пощадите! – исторгла новый тоскливый стон страдалица.

– Не беспокойся, я доставлю ее, – заверила бодро Матильда, вытаскивая перегородки-полочки из огромного сундука.

Как у них это вышло, сестры и сами толком не поняли, но неделю спустя они оказались совершенно готовы, оставалось только сидеть и принимать подарки, которыми их осыпали по доброте душевной со всех сторон. Шесть прекрасных дорожных несессеров теперь висели у них на стенах, флаконы с нюхательными солями, по одному на каждую, стояли возле кроватей. Рог изобилия изверг на них конфеты, шерстяные вязаные пледы, карманные фляжки, путеводители, игольницы, охапки букетов и огромный торт с их именами, написанными крупными красными и синими буквами.

Дружественные умелые руки вооружились иголками и наперстками ради них. Даже джентльмены, коих насчитывалось в доме восемь, заразившись бациллой предотъездного помешательства, подрубали края носовых платков для Мат, вышивали монограммы на полотенцах, а одно благородное существо, сняв сюртук и засучив рукава, тщательно обвязало сундуки и чемоданы путешественниц веревками.

Канун отъезда был ознаменован прощальным ужином, во время которого даже печальная Лавиния сумела настолько выбраться из пучины уныния и приободриться, что грациозно и весело станцевала джигу.

Преданные домочадцы, все как один, поднялись на рассвете, чтобы сперва разделить с отбывающими ранний завтрак, а затем таскать их багаж, бегать взад-вперед, раздавая от всего сердца последние пожелания и напутствия, аплодировать отбывшему экипажу и тут же, следом за ним прибыв на вокзал, вновь пожать пожатые уже возле дома руки, высказать уже высказанные пожелания и выжать пропитанные слезами носовые платки, когда поезд унес наконец Мат и смирившуюся Лавинию к месту встречи с Амандой.

На промежуточных остановках в купе сестер врывались очередные друзья, и снова следовали подарки, рукопожатия, поцелуи, добрые пожелания и благие пророчества до той самой поры, пока, одаренные улыбками, слезами, нюхательными солями, плащами, книгами, гетрами и ухитрившиеся среди всего этого пообедать, они распрощались сердечно с последним дружественным лицом и доехали до Нью-Йорка.

– О, что за дивный аромат! – воскликнула никогда дотоле не путешествовавшая Матильда, когда они ступили на палубу «Лафайетта» и оказались окутаны запахом моря и дегтя.

– Подожди с восторгами до завтра, – с мрачным видом выдохнула Лавиния.

На судно их прибыло проводить еще одно дружественное лицо (назовем его Номер Десять); и пока Мат под его неотступной и несколько обременительной опекой осматривала судно, Лавиния с застывшей стоически-вымученной улыбкой принялась наводить порядок в каюте.

Убрав все ненужное, она достала и разложила халаты, тапочки и носовые платки. Ей пришлось уже дважды пересечь океан, и былой опыт заранее ввергал ее в состояние мудрой печали.

К восьми она легла, и даже появление десять минут спустя Аманды с компанией веселых друзей не выманило осмотрительную старую деву из ее норки. Ночь представлялась ей слишком холодной и неуютной для вылазок, да и пароход виделся подлинно вавилонским столпотворением.

– Это было восхитительно. Мне жаль, что тебя с нами не было, Ливи. Мы ужинали, пели, рассказывали друг другу массу всего интересного и вообще всячески веселились. На пароходе множество очень славных людей. Путешествие нас ожидает великолепное. Встану, пожалуй, завтра пораньше, надену алые чулки, новые ботиночки, прелестный матросский костюм и замечательно проведу весь день, – пылко объявила Аманда, когда возвратилась в полночь, лелея перед сном самые радостные и заманчивые планы на ближайшее будущее.

– О дитя неразумное, велики же твои иллюзии насчет «жизни на океанской