Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

в вагон. Вскорости они обнаружили, что медленно едут к городу Морле по цветущему, зеленому краю, так не похожему на оставленную ими за океаном Новую Англию, и возрадовались, словно бабочки летним погожим днем.

II

Бретань

Поздний ужин напрочь отбил трем путешественницам аппетит блюдом с улитками. Публика поглощала их, как орехи, выковыривая моллюсков иголками из ракушек, а Лавинии, Мат и Аманде казалось, что еда шевелится. Засим последовали ночной отдых, сильно нарушенный оглушительным цоканьем деревянных сабо по рыночной площади, и завтрак. Подан он был жизнерадостным гарсоном. Такого не отказался бы увековечить даже великий Диккенс. Настроение девушек после общения с ним поднялось, и они бодро отправились в Кон-Динан.

Тут, собственно, и начались приключения. До Кон-Динана ехали они четырнадцать миль в ветхом экипаже, запряженном тремя свирепыми лошадками, хвосты которых были заплетены в косички. Управлял этим элегантным транспортным средством горбун, похоже не ведавший осторожности. Экипаж скрипел, кренился из стороны в сторону и с громким скрежетом задевал что-то днищем. Соседями их оказались сонный кюре, без перерыва дымивший трубкой, и болтливый толстяк, исторгавший весьма ощутимое пивное амбре. Это шестидесятилетнее дитя природы говорило без умолку, сообщая попутчицам, что состоит в дружбе с самим Виктором Гюго, а на пиво налегает исключительно ради блестящих коммерческих идей, которые рождаются, когда хмель ударяет в голову. Все было бы замечательно, не рождайся у него от пива, кроме идей коммерческих, много разных других. После каждого нового глотка – а к бутылке прикладывался он часто – в нем разгоралось дружелюбие столь пылкое, что даже не слишком чопорных американок охватило сильное замешательство. От его томных взглядов Матильду бросало в дрожь, вынуждая прятаться за плотной вуалью. Возмущенная Лавиния объявила попутчику, что по-французски не понимает, после чего, приняв позу каменного грифона, сверлила неподвижным взглядом окно, с некоторыми, правда, краткими перерывами, когда с риском вывихнуть себе шею проверяла, не свалился ли на дорогу их тяжелый багаж.

Бедная Аманда, опрометчиво позволив – в ответ на первые, вполне еще невинные знаки внимания пожилого дитяти – втянуть себя в беседу о нынешнем состоянии Франции, стала таким образом единственной его жертвой и не смогла прекратить разговор даже после того, как друг Виктора Гюго повел себя крайне вызывающе, заставляя надеяться, что у гордости французской литературы мало подобных друзей.

Престарелый дитятя читал ей стихи, громко пел песни. Затем перешел к нежным признаниям. И наконец, поднес к губам руку мадемуазель Аманды. Отпрянув и спрятав руки под плащ, она заявила, что в Америке подобные вольности в отношении людей незнакомых запрещены законом.

– О боже! – воскликнул он, бия себя в грудь. – Так прекрасна и так холодна! Снизойдите же до того, кто по сути своей всего лишь дитя. Простите и одарите новой улыбкой, я умоляю!

Но мадемуазель, не желая больше ничем его одаривать, закрыла глаза и, похоже, погрузилась в сон. Седовласое дитя трагически закатило глаза, угостилось новой порцией пива, затрясло головой и, не в силах справиться с обуревавшими его чувствами, забормотало что-то невнятное.

Вид его побудил Лавинию к бдительной слежке. Кого он теперь выберет жертвой? Кому угрожает новый залп его предложений? На кого он нацелился?

Эта бомба с тлеющим запалом и убеждение, что по крайней мере один чемодан остался далеко позади на дороге, мешали дуэнье наслаждаться головокружительной гонкой вверх и вниз по холмам, затеянной безрассудным горбуном, который, кажется, вознамерился добить древнюю свою колымагу.

Но экипаж чудом выдержал, и они наконец остановились у Бретонских ворот, осознав с облегчением, что целы и невредимы, но только по милости Божьей. Именно так и сказал им на прощание друг Виктора Гюго, после чего удалился с поклоном, удрученный сознанием, что совершенно не оценен американками.

Пока Аманда наводила справки в конторе возле ворот, а Матильда наслаждалась видом монументальной арки, увенчанной желтыми цветами, Лавиния принялась наблюдать за пожилой особой, в действиях которой усматривала вдохновляющий пример того, что женщины вправе претендовать на мужской труд.

Сняв с дилижанса колеса, эта представительница женского пола их тщательно смазала, с ловкостью и сноровкой заправского кузнеца закрепила снова на осях, а затем принялась складывать в свою тележку множество ожидавших разгрузки пакетов и свертков. Работала она энергично и жизнерадостно. И хотя было ей никак не меньше шестидесяти, в движениях ее ощущалась легкость, а черные глаза и лицо, напоминавшее румяное яблоко, сияли. Вдобавок у нее сохранились прекрасные зубы.

Одежда бретонки соответствовала местной моде. Белый льняной чепец с жесткими, острыми складками по бокам, яркий платок на плечах и платье синего цвета. Не очень длинное, так что видны были крепкие ступни в черных чулках и аккуратные туфли с ленточками, обхватывающими лодыжки. Серый фартук с карманами и нагрудником завершал этот наряд, сколь живописный, столь и практичный.

Она все еще усердно трудилась, когда появился подросток, тоже с тележкой, и также принялся нагружать ее багажом, но на втором сундуке, видимо слишком для него тяжелом, сдался. Бойкая пожилая особа отодвинула мальчика, легко справилась с сундуком, потом с еще одним и прочей кладью, а затем, взявшись за оглобли, покатила нагруженную тележку так быстро, что трем американкам, достаточно физически крепким, оставалось лишь в изумлении на нее таращиться.

Они увидели ее снова идущей вверх по крутой улице, впереди ленивого мальчика, который вяло плелся со своей гораздо более легкой тележкой, чем та, что бодро катила женщина. На взгляд Лавинии, пожилой бретонке не подобало везти три тяжелых сундука, в то время как у нее самой в руках только зонтик, и она непременно бросилась бы на помощь, сумей догнать это энергичное существо, прежде чем оно остановилось у входа в дом, мастерски развернув тележку точнехонько возле двери. Засим бретонка улыбнулась трем путешественницам и с поклоном им сообщила: «Славная мадам К. сейчас выйдет». И та немедленно появилась, эта добрая душа, чтобы заключить их всех по очереди в дружеские объятия и заверить, что рада поселить их у себя.

Больше того, ради их удобства она перевернула чуть ли не весь свой дом, так как рекомендованы они были ей прежним жильцом, который пользовался ее глубокой сердечной привязанностью.

Пока хозяйка над ними мурлыкала, кладь их со стуком перемещалась наверх. Пожилая бретонка втаскивала по лестнице сундук за сундуком, легко преодолевая два лестничных марша. И как же велики оказались ее удивление и благодарность, когда владелицы багажа, пораженные способностями этого жизнерадостного пожилого Геркулеса в пышном женском чепце, заплатили сумму гораздо бо́льшую, чем полагалось.

Когда она, благословив всех, умчалась со своими тележками, они от хозяйки дома узнали, что восхитительная их носильщица – многодетная вдова,