Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

и многословно поведала за завтраком об обстоятельствах, которые сопутствовали грядущему торжеству: «Союз их устроил мой брат-президент. Пелажи уже двадцать лет, она красива, как сами можете видеть, и пришло время устроить ее судьбу. Видит Бог, все именно так. И хотя мое материнское сердце разрывалось при одной мысли о расставании с милым моим ангелочком, я согласилась и повезла ее на бал, где она должна была встретиться с молодым человеком, чьи родители пожелали, чтобы он взял в жены мое дорогое дитя. Он видит ее. Говорит: „О Небо! Я ее обожаю! Я согласен, отец!“ Затем его представляют мне. Мы беседуем. Она смотрит на него с ангельской кротостью юной девушки, но ничего не говорит. Я даю согласие. Встречаюсь с родителями. Мы обо всем условливаемся, и вот Жюль уже помолвлен с моей Пелажи. С тех пор они не встречались, но на следующей неделе он приедет и до свадьбы будет иметь счастье видеться с ней в моем присутствии. О да. Ваши обычаи не похожи на наши и представляются нам – уж извините, что говорю напрямик, – до прискорбия вольными».

Услышав такое, американки заинтересовались отношением самой счастливой избранницы к жениху и выяснили, что он, кажется, мало занимает и мысли ее, и чувства, поглощенные целиком и полностью приданым, которое она с большой гордостью тут же продемонстрировала. Американок, привыкших у себя на родине к пышным нарядам с обилием экстравагантных деталей, гардероб бедной малышки Пелажи не особенно впечатлил. Полдюжины миленьких платьиц из Парижа, несколько шляпок, украшенных розовыми бутонами, кружевами и голубыми ленточками, тьма вышитых вещиц, да несколько чепцов – вот, собственно, и все, если не считать еще одного сокровища.

Его Пелажи неустанно всем показывала с трепетным восхищением. Подарок Жюля. Шаль из верблюжьей шерсти в футляре черного ореха, на котором был выгравирован герб рода Кломадок. Жених ей также презентовал набор жемчужных украшений, но шаль ценилась ею несравненно более, потому что шали такого фасона дозволялось носить только замужним дамам, и она это право, похоже, ставила гораздо выше союза с человеком, которому вскорости предстояло надеть на ее палец обручальное кольцо.

Юным леди, имеющим за плечами опыт множества романтических переживаний, выпадающих на долю хорошеньких девиц в их стране, идея связать свою жизнь с человеком, увиденным мельком всего лишь дважды, да и то под приглядом матери, казалось настолько дикой, неосмотрительной и нелепой, что им страшно было такое себе представить.

Пелажи тем не менее упоенно мурлыкала, как истинная француженка, над своими нарядами, на все лады рассуждая о них и не обнаруживая ровно никакого интереса к своему Жюлю, который занимал ее лишь постольку, поскольку благодаря союзу с ним она вскорости сможет носить свою шаль и именоваться мадам.

В преддверии грандиозного события три американки от души развлекались, принимая ухаживания брата невесты, по имени Гастон, томного смазливого юноши лет двадцати трех от роду. Он вовсю изображал пресыщенность жизнью, то и дело принимал жеманные позы, доходил порой до бескрайнего уныния, трагически хмурился над чашкой кофе, судорожно вздыхал и даже отваживался хвататься за кудри, которые у него были уложены в восхитительном порядке. Три американские девы, однако, вместо того чтобы восхититься внутренними его терзаниями, только посмеивались над ним. Это его побудило выйти из героического сплина и перевоплотиться в образ восхитительно преданного и внимательного существа, неустанно преподносящего им то зеленые тюльпаны, то древние монеты, то собственные рисунки, до того маленькие, что изображенное порой оставалось тайной. Когда же и эти деликатные знаки расположения не растопили каменные сердца белокурых американок, он резко сменил свой наряд, представ перед ними однажды в белом бретонском костюме, расшитом яркими шелковыми нитями, туфлях с пряжками и шляпе, украшенной цветами и струящимися шелковыми лентами. Вид его, весьма буколический, сильно впечатлил англичан, развлекавшихся после обеда игрой в крокет. Затем, расфрантившись, как парижский щеголь перед прогулкой в Булонском лесу, он решил составить американкам компанию, когда те собрались проехаться верхом.

Увы, одна из прекрасных заокеанских спутниц, в шляпе и костюме для верховой езды, совершенно его затмила, скача галопом по округе, подобно истинной амазонке. Попытка сравняться с ней едва не окончилась для Гастона смертельным исходом. Он не привык преодолевать верхом больше пары миль, и путь в целых восемь, да еще рысью, довел этого Адониса до такого изнеможения, что, слезая с лошади, он рухнул на матушкины руки и под ее причитания был уложен в постель.

После этого он ограничивался лишь тем, что перед отбытием на вечеринки, куда ходил через день, считал своим долгом обязательно возникнуть перед американками. Вскоре для них стал привычен его стук в дверь. Отворив ее, они видели разодетого в пух и прах Гастона. Костюм из блестящей ткани, пышная манишка, великолепный галстук, желтые перчатки, лаковые туфли. Надушенный, с тщательно уложенными по последней моде волосами и нафиксатуаренными усами, он с поклоном произносил: «Добрый вечер», затем замирал в эффектной позе, ожидая с бесхитростной радостью их восхищения, а после того как получал желаемую дань восторгов, улыбался самодовольно, взмахивал шляпой и исчезал.

Милый, щеголеватый, тщеславный Гастон… Самым его большим желанием было поехать в Париж. Оно исполнилось с началом войны, только работа ему там досталась куда более серьезная, нежели танцы, смена костюмов и толкотня возле дамских юбок. Лавиния очень надеялась, что испытания превратят его в мужчину. Похоже, так и должно было произойти. Французы ведь храбрые воины и готовы самоотверженно сражаться за свою страну, которую любят в несколько экзальтированной манере.

День прибытия жениха тем временем близился, и тихий пансион все больше охватывало лихорадочное волнение. Мадам К. и ее служанка, милая старая Мари, кудахтали и суетились на манер пожилых наседок. Мадам Ф., вдова, почти поселилась у модистки, а потом устроила для собственного успокоения репетицию торжества. Гастон теперь опекал сестру с таким рвением, будто боялся, как бы не возник где-нибудь рядом влюбленный сумасброд и не увел ее ненароком, прежде чем Жюль окажется узаконенным обладателем своего сокровища. Только сама Пелажи была по-прежнему абсолютно спокойна. Она ела, пила, расхаживала по дому небрежно одетой, с волосами, накрученными на папильотки, коротая время за поглощением конфет и продолжая всем демонстрировать свою шаль.

– Силы Господни! На ее месте я чувствовала бы себя агнцем на заклание! – воскликнула одна из свободных американских гражданок, выражая презрение к французскому способу сватовства.

– А я – рабом на галере, – сказала другая. – Она ведь шагу не может ступить без надзора Гастона или мамаши. Вчера решилась зайти одна в магазин, оставив брата возле дверей на улице, и, когда рассказала об этом дома, как о великом подвиге, все просто завизжали