Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Следующим погожим утром американские леди получили любезное приглашение полюбоваться невестой перед ее отъездом в церковь. Выглядела она как картинка из модного журнала, насколько это возможно для живой девушки. Американки высказали ей комплименты, как полагается у французов, расцеловали в обе щеки и удалились, благодаря свою звезду, что не находятся на ее месте.

Мадам Ф. предстала взорам присутствующих в великолепии королевского пурпура и черных кружев. Гастон так ослеплял блеском ткани и обилием драгоценностей, что у американок глаза заболели. Жених же и вовсе являл собой зрелище достойное не только людских взглядов, но и взора богов. В парадном мундире, с предлинной шпагой, в орденах, которым едва хватило места на узкой груди, и треуголке, украшенной целым лесом перьев, среди которых этот маленький человечек при желании мог бы спрятаться чуть ли не целиком. Как сияли его крохотные сапоги! Как важно топорщились рыжие усы! И как сверкали полковничьи эполеты, когда он шагал или пожимал плечами! Вот только рядом с дородными и высокими своими родителями он казался ребенком, и, когда начал сердиться из-за опоздания свадебного экипажа, Лавиния очень живо себе представила, как маман сейчас усадит его на колени и успокоит конфетами.

Американкам удалось разглядеть со второго этажа сквозь перила лестницы кое-что из творящегося внизу. К дому подплывали стаи элегантных дам, важные господа, ослепительные на вид щеголи и несколько детей («Их явно привели, чтобы жениху было с кем поиграть», – ехидно заметила Лавиния). Вскорости весь этот цвет общества украсил холл и гостиную. Говорили все в полный голос. Крики восторга, вызванные чьим-то нарядом, перемежались скорбными воплями по поводу порванной перчатки. Раскаты мужского хохота и визг детей эхом разносились по всем коридорам. Словом, как выразилась мадам Ф., «все было просто божественно».

В одиннадцать часов толпа высыпала на улицу и начала рассаживаться по экипажам. Каким образом каждый вмещал в себя столько людей разной комплекции, порой весьма корпулентных, оставалось загадкой, но все впихнулись, вместе со шлейфами и прочими пышными деталями одежды, и один за другим отъехали к церкви.

Экипаж невесты не удалось подогнать вплотную к двери, и она пошла к нему, опираясь на руку дяди, преданный Гастон нес ее шлейф, а маман черно-фиолетовым облаком плыла сзади. Когда все перечисленные водворились в карету, туда же утрамбовали еще двух девиц в шелках с зеленоватым металлическим отливом мышьяка, и вся компания укатила в церковь, где Пелажи следовало ожидать жениха.

Тут и произошло непредвиденное. Дородные папа́ и мама́ Жюля уже находились в экипаже. Друг его, шести футов ростом, сложившийся вдвое, как перочинный ножик, и крохотный Жюль, взмахнувший прощально своей треуголкой, тоже туда забрались. Кучер щелкнул кнутом, намереваясь лихо пронестись сквозь арочные ворота, но увы. Упряжь была старой, крупные лошади не могли похвастать резвой грацией, а дорога – отсутствием ухабов. Постромки оборвались, лошади встали на дыбы. Большой экипаж угрожающе накренился. Из него с истошными воплями выскочил крохотный герой дня, а за ним и его высоченный друг.

Местные жители в большом волнении собрались вокруг. Кто предлагал помощь, кто выражал сочувствие, а некоторые – в основном мальчишки – веселились от души. Жюль исторгал ругательства. Мало кому приходилось слышать такое их изобилие, какое вырвалось тогда из его уст. Казалось, еще мгновение – и он, окончательно потеряв терпение, швырнет на булыжник свою великолепную треуголку, одной рукой схватится за эфес шпаги, а другой начнет в отчаянии рвать на себе волосы и драть усы.

Невеста, уже отъехавшая, с тревогой и нетерпением его ожидала. Отыскать другой экипаж не представлялось возможным, так как транспортные ресурсы города были исчерпаны. Упряжь находилась в безнадежном состоянии. Никто не видел возможности ее починить. А время между тем летело. Мэр и священник ждали. И задержка, естественно, портила все впечатление от свадьбы. Словно бы десять тысяч дьяволов вселились в недотепу-кучера!

Папаша Кломадок, не реагируя на поднявшуюся суету, оставался в недрах экипажа и, похоже, мирно дремал. Мамаша Кломадок пыталась криками утихомирить своего мальчика: «Успокойтесь, сын мой! Все это ерунда! Давайте-ка лучше приободрим папу! Возьмите мои нюхательные соли! Они очень хорошо помогают, когда нервы обнажены, как теперь у вас, мой ангел!»

Но ангел не успокаивался, а продолжал топотать ногами, ругаться и швырять треуголку, пока повреждения все же каким-то чудом не оказались устранены и он смог, вскочив в экипаж, унестись к своей невесте.

– Хорошенькая перспектива для бедной Пелажи, – сказала одна из младших американок.

– Он настоящий тиран, этот коротышка, – выдохнула вторая.

– Старая дева навсегда, и точка! – решительно объявила их старшая спутница.

Выразив таким образом отношение к происходящему, они заказали экипаж, а вернее, детский омнибус, транспорт в Динане весьма популярный среди отставных английских и шотландских офицеров, которые разъезжают на нем со своими «немногочисленными» семействами из восемнадцати – двадцати душ. Некий полковник Ньюкам, к примеру, мужчина весьма серьезный, приезжал на омнибусе в церковь с девятью дочерьми и тремя сыновьями, так что американки считали, будто он сопровождает на воскресную службу учеников школы-интерната, пока полковник, познакомившись с ними, не представил им с отеческой гордостью всю эту разновозрастную ватагу «моих сокровищ».

Мадам К., в большой шляпе из итальянской соломки с трепещущими желтыми ленточками, гордо вышагивала впереди, демонстрируя всем своим видом полное безразличие к судьбе, постигшей сегодня ее дом.

Мари, чье румяное старческое лицо благодаря новой весенней лиловой шляпке приобрело сходство с китайской астрой, несла большую корзину, обильно наполненную жареной птицей, салатами и напитками. Обе француженки и Лавиния устроились на сиденьях в омнибусе, но молодняк, стремясь насладиться видами, пожелал разделить место с кучером наверху. На последнего (а это был юный сын месье Флабо, владельца омнибуса) соседство прелестных американок так подействовало, что он то сиял, то бледнел, пока лицо его не сделалось бордовым.

Они прелестно провели день. Добрая мадам К., обретя свойственную ей жизнерадостность и словоохотливость, развлекала компанию очень живыми рассказами об испытаниях, которым ее мать подверглась в годы Французской революции.

Мари извлекла из корзины великолепные пряные напитки и такие дивные салаты, о которых можно было только мечтать, а следом появилось столько других вкусных яств, что корзина казалась бездонной.

Резвый молодняк обследовал руины, бегал наперегонки по каменистому берегу, наслаждаясь запахом соленого бриза и изумляя местных жителей прыжками через «пропасти», как те именовали углубления между скалами.

Для сына месье Флабо, чье имя американки так и не удосужились выяснить, этот день стал поистине роковым. Вдохновленный, по-видимому, зрелищем свадьбы, он воспылал всем своим юным