Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

сердцем к одной из вторгшихся на его насест девиц. Какими нежными взглядами одаривали ее глаза цвета темной лазури! Какими радостными улыбками озарялось его лицо, когда она заводила с ним разговоры! Какие подвиги ловкости он демонстрировал, спрыгивая вниз с крыши омнибуса, чтобы собрать для нее цветы, или бросаясь через колючую живую изгородь, чтобы указать на дольмены или менгиры[15], хотя ни одна, ни другая из его соседок так и не поняли, чем одни из этих древних камней отличаются от других. Увы, все старания пылкого сына месье Фламбо были тщетны. Молодой чаровнице скорее пришло бы в голову вселить любовь к себе в придорожную фигуру каменного святого с отколотым носом, чем в грудь юноши, чье сердце под синей блузой настолько воспламенилось.

Тут следует с некоторым сожалением отметить, что цветущая молодежь, как часто называла мадам К. двух спутниц Лавинии, вела себя несколько более раскованно, чем полагалось.

Впрочем, это вполне естественно – резвиться, словно ягнята на вольном лугу, когда вдруг радостно осознаёшь, насколько твоя собственная судьба отличается, к счастью, от судьбы Пелажи и как тебе повезло с родителями, которым не придет на ум сбыть тебя с рук тем же манером, к какому прибегла мадам Ф.

Одна из представительниц «цветущей молодежи» взялась на спокойном участке пути управлять омнибусом и, к удивлению крепких лошадей, вполне уверенно справилась со своей задачей.

Вторая начала распевать студенческие песни, к радости двух пожилых мадам, искренне наслаждавшихся весельем девушек, и к ужасу дуэньи, которая слишком хорошо понимала текст песен.

Когда начался дождь, Мат и Аманда не пожелали укрыться внутри омнибуса. Сын месье Фламбо поднял над верхним сиденьем кожаный тент и, видя, как девушкам это понравилось, затянул, вдохновленный их пением, бретонскую песню, такую длинную, что ее хватило на весь обратный путь.

Пансион встретил их сиянием окон. Горничная Франсуаза вылетела на крыльцо доложить о поломках и неприятностях: «Салат вывалили на пол. Месье Гастон так разошелся, что едва на ногах стоял и меня, безобразник эдакий, пытался поцеловать. Мадемуазель Пелажи, фату свою разорвав, из-за этого вся обрыдалась, но мамаша ее тут же утешила новой прекрасной вуалью. Не желаете ли на компанию глянуть? Они все еще за столом сидят. Их хорошо видать через маленькое окошко в саду. Ох и славное ж зрелище!»

Они глянули. Невеста сидела во главе стола, поглощая неторопливо десерт. Жених величественно декламировал стихи. Гастона почти скрывала из виду батарея бутылок. Черно-лиловая мадам Ф., в бриллиантах и кружевах, выглядела еще рельефнее и пышней, чем утром. Дамы говорили одновременно. Господа каждые пять минут поднимали заздравные тосты. Словом, творилось типично французское торжество, при котором в сравнительно небольшую комнату набивается куча народа. Какая-то толстая дама сидела в камине. Папаша Кломадок тяжело склонил голову на буфет, а пухлые плечи мадам Ф. почти вывесились из окна.

«Очень все чинно и благородно было, коль вы меня спросите», – подытожила Франсуаза.

Как долго еще длился пир, трем путешественницам осталось неизвестно, потому что вскоре они, изрядно уставшие, улеглись спать, и мирный их сон лишь единожды был нарушен шумом на лестнице, когда Гастона пронесли на руках в его комнату.

Следующие три дня месье Кломадок-младший с супругой наносили визиты. Пелажи наконец получила вожделенное право надеть свою шаль, которым вовсю и пользовалась, изумляя местных жителей тем, что каждый раз появлялась с мужем и повелителем в каком-нибудь новом наряде. Четвертый день молодожены посвятили прощанию с местным обществом, а затем большой экипаж увез их в Булонь.

Американки не думали вновь услышать о Пелажи, но добрая мадам К. и после их отъезда из пансиона время от времени присылала им письма, из которых составилось завершение этой истории.

Каждая из американок придерживалась своего взгляда на перспективы подобного замужества. Аманда склонна была надеяться, что брак будет счастливым. Матильда возможность подобную решительно отрицала, как и Лавиния, убежденная, что залогом успешного брачного союза может служить лишь взаимная любовь.

Девицы заключали пари, выдвигая различные варианты завершения курьезной женитьбы. Может, вспыльчивый полковник застрелит жену в порыве ревности? Или она сбежит от него с любовником? Или эти двое, не видя иного выхода из положения, станут друг друга изводить, пока в гроб не вгонят? Никто из трех американок, однако, не предполагал, сколь трагичной окажется действительная развязка, наступившая год спустя.

В письме, отправленном мадам К. следующей весной, сообщалось, что Жюль ушел на войну и погиб в первом же бою. Пелажи вернулась к матери. Утешением в потере служит ей Жюль-младший, которому не суждено увидеть отца и который, надо надеяться, вырастет не слишком на него похожим.

Так завершился короткий роман очаровательной Пелажи. Можно предполагать, что события этого года вполне примирили ее с жизнью вдовы под крылом матери. Во всяком случае, она, судя по письму мадам К., нежно любит своего малютку-сына.

А пока три путешественницы отлично проводили время в очаровательном старом Динане. Настала весна, подчинив своему волшебству и небо, и землю, и людские души, и вольный покой тихого городка стал особенно ощутим. Руины замков и шато овеяны были романтикой рыцарских легенд. О зелени и золоте ушедших времен нашептывали плющ и желтушник, густым ковром укрывавшие полуразрушенные стены вплоть до верхушки башен, откуда плети их свисали флагами. Лес окутан был ароматом диких гиацинтов, землю выбелили бледные примулы, а извилистые зеленые тропинки выводили то к забавной архитектуры коттеджам, то на простор лугов, усеянных бело-розовыми маргаритками и такими милыми, знакомыми едва ли не всему миру лютиками.

Иногда американки затевали увеселительные прогулки на осликах к угрюмому дольмену в мрачном сосновом лесу, где с деревьев свешивала свои плети омела, а вокруг, казалось, бродили призраки древних друидов. Кавалькада выглядела впечатляюще. Матильдина любовь к лошадям распространялась и на ослов. Точнее, ей казалось, что распространяется, – до первых попыток на них поездить.

Ехала она обычно впереди в транспортном средстве, напоминающем кресло на колесах, и животное, которое ее везло, казалось мышью в сравнении с ней, очень высокой, очень прямо сидящей и вооруженной длинным желтым зонтиком, длинным кнутом, походным табуретом и альбомом для рисования. Двигаться ослик соглашался не раньше, чем получал несколько ударов хлыстом, после чего лениво рысил по дороге, болтая длинными своими ушами и поднимая маленькими копытами клубы пыли, которые порядком досаждали его собрату, рысящему позади.

Этот последний вез в двойном кресле несколько напряженную Лавинию и оживленную Аманду, изрядно раскрасневшихся от постоянных взбадриваний своего скакуна. Почтенный этот осел туловищем походил на неотесанное бревно, бурое, косматое и замшелое, а головой – на маску, в какой актеры обычно изображают заколдованного