Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

слова не вытянешь, если можно без этого обойтись. А вот ты, Мат, едва услышишь английскую речь, сразу готова дружить с кем угодно. Призываю тебя поумерить свой пыл. Иначе покою и миру нашей компании настанет конец, – назидательно проговорила Аманда.

– Зря тревожишься, дорогая Мэнди. Возможность встретить в этой глуши кого-нибудь, кроме местных жителей, равна нулю, – отозвалась Матильда.

Общительная по натуре и наделенная, помимо привлекательной наружности, располагающими манерами, она и впрямь была склонна походя заводить множество ненужных знакомств, чем раздражала своих благоразумных спутниц. И стоило ей увидеть в цветущем саду гостиницы американское семейство, из тех, что попадаются вам на глаза повсюду на европейском континенте, включая и эту бретонскую глушь, она, конечно, не удержалась.

Отец и мать, толстые и утомленные, были несколько подавлены новизной окружающей обстановки. Сын, громкий, важный и любознательный, олицетворял собой образ молодой Америки. Хорошенькая же дочка, жеманная и слишком нарядная, вся пребывала в ожидании приключений, знакомств с титулованными особами, а также с соотечественниками, которым сможет продемонстрировать свое превосходство.

Аманда, издали заприметив опасность, поспешно зарылась в карманный мюрреевский путеводитель и начала вычитывать оттуда сведения о могиле Шатобриана[17], составе населения и прочую полезную информацию. Такой уж она была, эта Аманда. Умела все обратить себе на пользу.

И весь день сбирала мед,

Ни цветка не пропуская[18].

Для Лавинии цветущий дворик оказался сыроват, и, развернув одеяло с походной аптечкой, она подкрепила себя таблеткой аспирина.

Матильда, неугомонная душа, бродила туда-сюда, то поглаживая стоящих возле ворот лошадей, то беззаботно срывая цветы, на которые не покусилась бы ни одна французская рука, то изучая игру светотени на рыжей голове молодого официанта, который, бросая на блондинистую мисс томные взгляды, одновременно украдкой разбавлял водой обеденное вино.

Американское семейство на нее воззрилось и, видимо, пришло к выводу, что если остальные две путешественницы вполне могут оказаться черствыми, сухими англичанками, то эта уж точно своя. Миг – и они, к ужасу Аманды и Лавинии, уже обстреливали Матильду залпами вопросов, по пятьдесят в минуту. Наивная Мат, восторженно внимая музыке родного языка, немедленно очутилась в ловушке.

– Она уже им выкладывает семейные истории, – в отчаянии прошептала Лавиния.

– А теперь они к ней пристали с расспросами, откуда она приехала, – показав лицо из-за путеводителя, со страдальческим видом произнесла Аманда.

– Подай ей знак, чтобы умолкла, – посоветовала Лавиния.

– Нет, лучше ты позови ее, – велела Аманда, сообразив, что знаками тут не поможешь, коль скоро Матильда уже принялась выбалтывать сокровенную тайну их дальнейшего маршрута.

– Мат, принеси мне мою шаль, – тут же скомандовала старшая сестра, а Аманда, сбивая врага со следа, громко воскликнула:

– Как думаете, не лучше ли нам отсюда направиться прямиком в Тур?

Тут Матильда наконец подошла к спутницам, и они излили на нее потоки гнева, не успокоившись до тех пор, пока спешно не влезли в омнибус, не отъехали и не убедились, что злополучное семейство их не преследует.

– Пообещай отныне больше не болтать ни с кем, кроме местных жителей, – потребовала у Матильды самым непреклонным тоном Аманда. – Иначе я сложу с себя руководство экспедицией.

– Обещаю, – с кротостью кающейся грешницы отозвалась Мат.

– Теперь ей никуда не деться, – прокаркала с категоричностью Ворон-Ливи. – Либо французский выучит, либо язык прикусит.

– Ты забываешь о третьей возможности. Остается еще язык взглядов, и в этом я мастер, – парировала Матильда, возмущенная посягательством на ее свободу контактов с окружающим миром.

– Беседуй с кем угодно и сколько угодно глазами, моя дорогая, – на сей раз смилостивилась Аманда, а затем посвятила себя покупке билетов и отправке сундуков, втайне опасаясь, что имущества своего они, возможно, больше уже никогда не увидят.

– Вот же блаженство! – выдохнула счастливая Матильда, когда они сели в пустой омнибус, чтобы продолжить свое путешествие. – Ни взвешивать багаж нам больше не нужно, ни возиться с дорожными квитанциями, ни тревожиться по сто раз, все ли нужное взяли из сундуков. С этими узелками из шали мы вольны как ветер.

Чувство блаженной легкости и свободы усиливалось прекрасным солнечным днем, и можно было с уверенностью сказать, что ни для кого еще переезд из Сен-Мало в Ле-Ман не проходил так весело, как для этих трех девушек. Даже Ворон, забыв о своих болячках, швырнула в окно бутылку с успокоительной микстурой и, заявив, что у нее все прошло, попыталась спеть «Да здравствует Колумбия!»[19] голосом, сильно напоминавшим хрипы астматической волынки.

Мат забавляла себя и спутниц, то и дело подбирая различные предметы, которые выпадали с багажной полки ей на голову из неудачно сложенного узелка. Аманда до такой степени блистала остроумием, что Лавиния и Матильда от смеха распластывались на сиденьях.

Так они ели, пили, сплетничали, иногда ненадолго задремывали, пока к ним не присоединился еще один пассажир, вынудив девиц принять облик прилежно читающих статуй.

Попутчиком их был священник, до того нежно-румяный и молодой, что Лавиния тут же мысленно окрестила его Преподобным Мальчиком. Общество девушек поначалу его встревожило и смутило, но вскоре, ободренный их скромностью и молчанием, он вполне воспрял духом и углубился в молитвенник. Впрочем, чтение не слишком его занимало. Иногда он бросал из-под полей шляпы заинтересованный взгляд то на белые руки Аманды, то на Матильдины золотистые локоны, словно вся эта суетная плоть еще не окончательно потеряла для него прелесть. А потом он заснул, явив в своем уголке омнибуса прелестную и трогательную картинку.

Уродливая шляпа упала с его головы на колени, открыв спокойное, как у младенца, лицо, и спал он с младенческой безмятежностью, сложив руки на раскрытом молитвеннике, ноги в черных чулках и туфлях с пряжками расслабленно вытянув и спутав на груди концы ленты-столы.

Девушки могли теперь беспрепятственно его разглядывать, задаваясь вопросом, доволен ли бедный мальчик избранным поприщем, и сочувствуя жертвам, которые во имя этого поприща придется ему принести.

Возможно, потом он спохватится и пожалеет о том, что́ утратил, но окажется слишком поздно. Спал он, однако, с видом вполне счастливым, даже однажды рассмеялся звонким мальчишеским смехом и, пробуждаясь, протер заспанные глаза с улыбкой, как по утрам улыбаются в уютной спаленке дети.

Он сошел с омнибуса раньше их. На улице к нему присоединились еще несколько молодых священников, каждый коснулся почтительно полей шляпы, и они исчезли из виду в своих развевающихся на ходу сутанах.

Юный невинный Преподобный Мальчик… Интересно бы знать, сохранит ли он в будущем такую же безмятежность и будет ли просыпаться счастливым?

К шести часам вечера три путешественницы уже находились в Ле-Мане и после ужина пошли на прогулку, которая привела их к старому величественному