Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Вряд ли можно представить себе что-либо более жаркое, чем Блуа в тот момент, когда они там оказались. Река пересохла, бульвары густо покрывала пыль, улицы дышали зноем, как раскаленная сковорода. Американские леди, однако, не дрогнув, отправились в церковь и в замок. Первая достопримечательность была признана ими не особо интересной, а вторая – вполне заслуживающей внимания. По велению императора замок восстановили и сделали это самым добросовестным образом, хотя внутреннее пространство сильно дисгармонирует своей новизной и свежестью с потрепанными фасадами здания. Впрочем, драпировки из тисненой кожи, полы из керамической плитки, гербы на потолочных балках и резные камины реставрации не требовали, поскольку неплохо сохранились до наших времен. Геральдические драконы и короны, дикобразы и саламандры, монограммы и орнаменты из цветов сияли повсюду, ослепляя смешением алого и золотого, коричневого и серебряного, пурпурного и белого.

Здесь любящая историю Аманда почувствовала себя в своей стихии и наслаждалась, выплескивая на кроткого пожилого гида потоки сведений, а тот покорно слушал, взирая с затравленным видом на «сумасшедших англичанок».

– Вот, мои дорогие, спальня Екатерины Медичи. Именно здесь она замыслила убийство герцога де Гиза. А это кабинет короля Генриха Третьего, ее сына, где он вручил кинжалы своим приближенным, велев им избавиться от возглавившего восстание против него де Гиза. А здесь, в Гвардейском зале, де Гиз, вызванный к королю, стоял, опершись о каминную полку, в ожидании аудиенции. А потом вон в той маленькой комнате, когда герцог отодвинул портьеру, чтобы войти, на него набросились и нанесли ему сорок ножевых ран.

– Ужас какой! – ахнула Матильда, будто бы наяву увидав приближение кровавых убийц.

– Удивительно интересно. Пожалуйста, продолжайте! – Теперь Аманда, обожавшая такие вот жуткие эпизоды из прошлого, с иными чувствами внимала речам застенчивого экскурсовода.

– В этом зале тело де Гиза лежало в течение двух часов, – начал было экскурсовод, но тут Аманда принялась вещать сама:

– Накрытое плащом. На грудь ему положили крест из соломы. А потом подошел король, чтобы полюбоваться на труп Генриха Меченого, еще недавно такого могущественного, пнул его и сказал: «Не так ты велик, как считали». И распорядился тело сжечь, а прах выбросить в реку. Прошу вас, запомните эту дату! Двадцать третье декабря тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года.

Тут Аманда умолкла, вынужденная перевести дух, и застенчивый экскурсовод получил наконец возможность засы́пать посетительниц градом фактов и выдумок относительно окна, из которого якобы была спущена на веревке заговорщиками Мария Медичи, сосланная в замок сыном, королем Людовиком Тринадцатым.

– Хотелось бы мне, чтобы следом за ней из окна выставили и всех остальных. Я теперь окончательно убедилась: эти короли и королевы – настоящий сброд! – воскликнула Мат, до такой степени возмущенная монаршими безобразиями, что даже волосы на невинной ее голове встали дыбом.

Зал Генеральных штатов готовили к процессу над людьми, недавно покушавшимися на жизнь императора, и этот весьма театральный акт правосудия должен был совершаться в присутствии публики[23].

На всем протяжении лестницы, ведущей к залу, вились изображения огненной саламандры, символа Франциска Первого. Однако путешественницы, уже порядком уставшие и утомленные жарой, сочли куда более привлекательными и освежающими поданные на обед горшочки с топлеными сливками, прикрытые виноградными листьями и украшенные сверху лютиками и клевером.

Выказав бурный восторг по поводу этого блюда, Аманда снискала расположение важного гарсона, который принес ей одну за другой две новые порции и до того убедительно уговаривал насладиться третьей, а затем и четвертой, что отказаться не было сил. «Ну, прекрасная мадемуазель, еще одну порцию. Вам же нигде больше не удастся попробовать настоящего крема „сен-жерве“. Это подлинное искушение. О нем мечтают в Париже, но оно, увы, столь нежно и деликатно, что не выдерживает длительной перевозки. Такова уж изысканная его натура».

Пусть история умолчит о том, сколько порций в итоге съели благородные американские леди, покорив сердце большого, толстого гарсона и с большим трудом улизнув из-под его опеки.

Когда они отдали ему ставшие ненужными походный табурет и пару старых ботинок с расчетом, что он их выбросит, он вдруг прижал оба эти предмета к груди, как бесценные сувениры, и, молитвенно сложив ладони, проговорил восторженно: «О прелестные мадемуазель! Я буду счастлив сажать своего ребенка на столь восхитительный табурет, а мадам жена моя зарыдает от радости, когда ее ноги окажутся в этих прекрасных ботиночках, которые я ей преподнесу!»

Произнеся сей мелодраматический монолог, он наконец позволил гостьям удалиться, но они увидели его еще раз на следующее утро. Стоя возле ворот под палящим солнцем, огромный, простодушный и всецело преданный, с каплями пота на круглом лице, он махал им на прощание грязным полотенцем.

– Вот возвращусь домой и напишу статью о гарсонах, – объявила Лавиния, часто строившая подобные планы, но быстро о них забывавшая. – Мы столько их перевидали, и все они были к нам бесконечно добры, так что я своим долгом считаю воздать им по заслугам. Помните милого блондина из Морле, который подавал нам с улыбкой улиток и приборы для выковыривания этого кошмарного деликатеса из раковин?

– Да. И мрачного типа в черных сатиновых нарукавниках, который сердито на нас смотрел, шумно дышал нам в самые уши и все время, пока обслуживал, капал на одежду подливой, – подхватила Аманда.

– Не забудьте брюнета с томными испанскими глазами и шапкой кудрей, который попался нам на пароходе, когда мы плыли по Рансу. Как живописен и галантен он был, когда бросился ловить наши бутылки с пивом, вдруг покатившиеся по палубе, – сказала Матильда, любовно запечатлевшая в своем альбоме этого юношу с большими и черными, словно кляксы, глазами.

– А тот надутый, из Тура, что брызгал из окна сельтерской водой на нищих попрошаек? Разве он был не забавен? И еще мне понравился коротышка с грязными руками. Помните, как он нес огромное блюдо и от натуги просто шатался, но все равно норовил ухватить самое тяжелое, – рассмеялась Аманда.

– А мое сердце покорил тот быстропарящий в Амбуазе. – Были свои приоритеты у Лавинии. – Сверхъестественно живое существо, полное торопливой любезности. Очень милый гарсон.

– Если уж собралась писать, посвяти хоть несколько строк гарсону из Бреста, – потребовала Аманда. – Глаза у него, когда он чем-то бывал взволнован, чуть не выскакивали наружу. И конечно, упомяни милого сына Фламбо. Ох, как же пылко он обожал нашу Мат, как томился по ней! Вылитый купидон в синей блузе.

– Каждому воздам должное, – пообещала Лавиния, хватаясь за карандаш, чтобы сразу же кое-что записать.

Орлеан, старинный и чопорный, встретил их прекрасной статуей Жанны д’Арк и забавными солдатиками, оголтело бившими в барабаны на площади. Посмеявшись над ними, три путешественницы направились в Бурж.

– Очень милое