Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Тут уже все три американки исторгли хоровой стон. Происходящее им представлялось полной нелепостью. Они бы с большим, хотя и неправедным, удовольствием рассказали этим праведным дамам о некоторых проделках их юных соотечественниц, но боялись, как бы брат мадам Ф., президент, не выслал их из страны, сочтя опасными личностями.

Благоразумнее было укрыться завесой молчания и вести себя на людях с подчеркнутой чопорностью.

– Он приехал! Смотрите, девочки! – воскликнула Лавиния, увидав в окно, как возле пансиона остановилась карета.

Из холла внизу послышался шорох множества юбок. Три американские девы, выглянув из окна, оказались вознаграждены видом покинувшего экипажа жениха.

Какой же он маленький… А что за усы… Прямо-таки воинственные. Походка вельможная, осанка величественная, мундир внушительный. Ибо Жюль Гюстав Адольф Мари Кломадок командовал полком, расквартированным в Булони. Выскочив из экипажа, он прошествовал к дому. Американки, выглядывая из-за перил, увидели, как он приветствует мадам Ф. величавым поцелуем руки, а затем провожает ее до гостиной, небрежно кланяясь и подкручивая рыжие усы с таким видом, будто в нем не меньше шести футов роста и он необычайно широк в плечах.

Как он приветствовал невесту, три путешественницы не видели, но гул из гостиной слышался несколько следующих часов, а Гастон то выпархивал оттуда, то впархивал с напыщенным до чрезвычайности видом.

За обедом американки были гордо представлены месье полковнику и удостоились от маленького человечка любезных поклонов. Он льстил себе, похоже, уверенностью, что способен говорить по-английски, и его явно удивила глупость этих троих, не понявших из обращенного к ним ни слова.

Сопроводив мадам к столу, он сел между нею и Пелажи, однако обращался только к мадам, а невеста молча посвящала себя обеду, и было понятно, что никакие эмоции не способны умерить превосходный ее аппетит.

Жених, ухаживающий за невестой посредством общения с ее матушкой, представлял собой очень забавное зрелище. А пышногрудая вдова так хорошо играла свою роль, что сторонний наблюдатель вполне мог как раз ее счесть за невесту. Она улыбалась, вздыхала, до изумления оживленно вела разговор, кокетничала и периодически, извлекая на свет божий платок, принималась рыдать о потере своего ангела, который тем временем обглодал добела все косточки на своей тарелке и старательно подобрал куском хлеба всю подливу.

Жюль, в свою очередь, оживленно поддерживал разговор, шутил, цитировал строки известных стихов, раздавал направо и налево комплименты, но все это относилось к кому угодно, кроме невесты. Общение с ней у жениха ограничивалось передачей чего-нибудь со стола, вроде солонки или салфетки, наполнением бокала да нежными взглядами с чисто французским пожатием плеч.

После обеда мадам Ф. обратилась к будущему зятю с мольбой прочесть что-нибудь собственного сочинения. Тут все присутствующие и узнали, насколько разносторонен этот человек. Он оказался любимцем муз, владеющим поэтической лирой так же искусно, как и мечом. После длительных уговоров и застенчивых отнекиваний он наконец уступил настояниям жаждущей публики, поднялся со своего места за столом, встал посреди ковра, засунул руку за борт мундира и, воздев глаза к потолку, мощным командным голосом принялся декламировать поэму в двадцати строфах под названием «Прощай, мое прошлое».

Друзья внимали поэту с восторгом, то от избытка эмоций вскрикивая, то разражаясь аплодисментами, но американок этот поток абсурдного мелодраматизма настолько смешил, что им стоило большого труда сохранять серьезный вид. Когда маленький человечек, понизив голос до хриплого шепота, начал трагически многословно прощаться с «любви цветами юности своей», а мадам Ф., отвернувшись, завсхлипывала в салфетку, мисс Лавинию спас от приступа истерического хохота только стакан воды, который она была вынуждена осушить до дна. Пелажи жевала сахар, глядя на возлюбленного круглыми, лишенными какого-то ни было выражения глазами.

Поэт тем временем рыдал уже над руинами своих надежд, вопрошая по очереди каждую из природных стихий, жить ему предпочтительнее или умереть. Гастон, внимая будущему родственнику, воззрился с укором на американскую чаровницу, жестоко его отвергнувшую. Тут Жюль вздрогнул, будто бы стряхивая отчаяние, решительно хлопнул себя по лбу и объявил в нескольких заключительных строфах, что все-таки собирается жить, так как нужен своей дорогой Отчизне.

«Грандиозно!» – оглушительно забила в пухлые ладоши мадам Ф.

К большой удаче американок, тотчас же после того, как поэт умолк, прибыли ослики для верховой прогулки, что позволило трем путешественницам ретироваться к себе в комнаты, где они беспрепятственно и отдались на волю хохоту, пока он не довел их до полного изнеможения.

Каждая новая трапеза за общим столом превращалась для них отныне в нечто вроде комического спектакля, и каждое явление миленькой парочки предоставляло им новую пищу для развлечения. Все было так формально и вежливо, что совершенно не походило на раскованные обычаи их страны. Американки даже не знали, веселит ли их это больше или возмущает. Жюль ни на минуту не оставался наедине со своей Пелажи. Позволь он себе такое, весь город был бы фраппирован нарушением этикета. Во время пеших прогулок и поездок, которые это изысканное общество часто предпринимало, рядом с Жюлем всегда оказывалась мадам Ф., а Пелажи опекал Гастон с таким видом, будто готов уже отдать сестру любому, кто наконец избавит его от тяжкой доли сопровождающего. Многочисленные гости приходили и уходили, рассыпаясь в поцелуях и поклонах, шурша шелками парадных туалетов и снуя вверх-вниз по лестнице. Являлись величественные старые господа. Подписывались контракты. Обсуждались финансовые вопросы. Преподносились подарки. Пелажи ходила то к мессе, то в баню. В дом врывались и вновь вылетали на улицу взволнованные модистки. Из Нанта, где в основном обреталась мадам Ф., прибыла большая партия чемоданов. А за день до свадьбы перед пансионом остановился экипаж с целой толпой Кломадеков. И началось вавилонское столпотворение.

В тот вечер был дан большой ужин исключительно для членов счастливого семейства, поэтому американки вкушали пищу у себя, что позволило им вполне недурно провести время в компании мадам К. и старой доброй Мари, для коих внизу тоже не осталось иного места, кроме кухни. Мадам К. приглашения на свадьбу не получила, и, хотя американки не услышали от нее по сему поводу ни слова жалобы, было понятно, что она обижена. Кажется, мадам Ф. стоило бы проявить больше деликатности к хозяйке, которая уступила ей на время торжеств весь свой дом, перебравшись на чердак. А ведь мадам К. была женщиной благородного происхождения.

Мари, в отличие от нее, обиду свою на бестактных постояльцев высказала с полной определенностью, а затем предложила сотрапезницам отправиться завтра куда-нибудь подальше от свадьбы и устроить собственный праздник. Идея была