Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

посвящена Фединой семье. Как и основная экспозиция в главном зале, она целиком состояла из вывешенных в хронологическом порядке ватманов с рисунками, но подписи к ним были короткие, и ватманы сложились в подобие чёрно-белого комикса.

Единственный посетитель комнаты сидел на скамейке в центре, и Соня беспрепятственно прошлась вдоль стен. На первом рисунке Федя изобразил своего прадеда Григория Ивановича, родившегося в Тамбовской губернии в тысяча восемьсот семьдесят втором году, и свою прабабушку-айнку Пахку, родившуюся на двенадцать лет позже в сахалинском местечке у современного Корсакова. Соня увидела, как Григорий Иванович взрослеет, поступает в университет, попадает на каторгу, живёт в Александровске-Сахалинском, через десять лет выходит на поселение и получает небольшой земельный участок неподалёку от Владимировки, то есть Южно-Сахалинска, а два года спустя женится на молодой Пахке с вытатуированной улыбкой на лице.

К началу русско-японской войны Пахка забеременела, и Григорий Иванович не захотел партизанить в сахалинских лесах, где погибло немало его друзей, потом не захотел подняться на пароход, посланный за русскими поселенцами юга после раздела Сахалина, и пообещал Пахке до последнего держаться земли её предков. Среди японцев Григорию Ивановичу пришлось трудно, но после рождения Елисея Григорьевича, Фединого дедушки, он худо-бедно приноровился к новой жизни.

В ряд потянулись картинки, где Григорий Иванович зимой расчищает улицы Тоёхары от снега, весной едет на селёдочную путину, летом зарабатывает извозом, осенью печёт булки в крохотной пекарне, а к зиме вновь берётся за деревянную лопату. С каждой картинкой он становился всё более угрюмым, к сорока годам так опустился и зарос, что сошёл бы за айна. Узнал о манифесте, восстанавливающем в правах ссыльнопоселенцев Сахалина и вопреки обещанию, данному Пахке, решил перебраться в материковую Россию. Канцелярия губернатора в Александровске-Сахалинском ответила, что на него, проживающего на территории другого государства, действие манифеста не распространилось.

Григорий Иванович окончательно загрустил, но дела постепенно поправились. На картинках он представал всё более осанистым, довольным. Отправил подросшего Елисея учиться в одной школе с японцами, открыл лисий питомник, занялся выделкой меха и построил новый дом. В семнадцатом году помог беженцам, спасающимся от советской власти, и порадовался, что ранее не сумел вывезти семью на материк. На дальнейших рисунках Григорий Иванович сидел в кресле и наблюдал, как бегают внуки, как сын расширяет семейное дело, открывает магазин готового платья. Федя штрихами изобразил, что в мыслях прадедушки проносятся едва различимые образы позабытых каторжных лет. Григорий Иванович умер счастливый. Не знал, что через год после его смерти начнётся Вторая мировая, в сорок четвёртом японцы отправят его семью в русскую резервацию под Тоёхарой, а в сорок пятом невестка сострижёт волосы и переоденется в штаны, чтобы не привлекать внимания советских солдат.

Дом отобрали. Лисий питомник и магазин национализировали. Всю семью отправили работать в колхоз. Елисея Григорьевича взяли переводчиком при воинской части. Через два года, когда репатриация японцев подошла к концу, он остался не у дел. За долгую жизнь в Карафуто и знание японского языка в итоге поплатился тем, что его обвинили в шпионаже и антисоветской деятельности, на десять лет сослали в Норильск, затем отправили на поселение в Иркутскую область, где он умер, так и не повидавшись с мамой, к тому времени получившей советское гражданство. Пахка могла с прочими айнами уехать в Японию, но вновь отказалась покинуть землю предков и до глубокой старости работала школьной уборщицей. Пела Феде, своему правнуку, айнские песни, которые он, не помня слов, изобразил в виде облаков из птичьих перьев – они переходили с одного ватмана на другой, пока Пахка не растворилась в сахалинском темнохвое.

Когда Феде исполнилось семь, его отец устроился электрослесарем в Новиковский угольный разрез, и семья перебралась в Новиково. Федя сухо описал жизнь в «деревянных тараканниках» и учёбу в «продуваемом бараке, стоявшем на месте современного фельдшерско-акушерского пункта и зимой вынуждавшем учителей сокращать уроки до двадцати минут, настолько было холодно в классах, хотя дети за партами сидели в верхней одежде». В семидесятых отца Феди наградили званиями «Лучший по профессии» и «Победитель социалистического соревнования», в восьмидесятых наградили знаком «Шахтёрская слава 3-й степени». Федя между тем отслужил в армии, отучился в Днепропетровском горном институте и вернулся в Новиково работать в разрезе, вот только разрез вскоре закрыли, и Федя нанялся гидом. Десять лет водил туристов по Тонино-Анивскому полуострову. Переболев клещевым энцефалитом, сел в инвалидную коляску и «пошёл, а точнее, поехал» работать в новиковскую школу учителем истории. Четыре года назад успел до повышения пенсионного возраста выйти на пенсию.

На рисунке, завершающем экспозицию, Соня узнала Ваню-Башку в рыбацкой лодке, Федю в инвалидной коляске и стоящую на опушке леса молодую айнку с татуированным лицом. Она тянула неестественно длинную руку, больше похожую на птичье крыло, словно приглашала войти в хвойную чащу. Соня не сомневалась, что видит Пахку, вышедшую встретить своего постаревшего правнука. В какой-то момент её изображение приблизилось. Ветки деревьев дрогнули, на рубахе затрепыхались перья, отдалённо послышались шелест травы и едва различимый простенький напев. Лицо Пахки ожило, рука, разомкнув плоский карандашный рисунок, начала делать призывные движения. Соне показалось, что она зовёт не Федю, который вдруг выпал за границы ватмана, а саму Соню.

В комнату вошли очередные посетители, и Пахка резко отдалилась, замерла. Рисунок вновь стал плоским. Повернувшись, Соня увидела пожилую пару, наконец попавшую в музей, и заторопилась в палисадник. Обнаружила, что Федя дожидается её в одиночестве.

– Дальше пойдёшь со мной, – сказал он и, выкатив на тротуар, повернул направо.

Соня покорно пошла следом. Миновав памятник Яёманэку, безучастно бросила взгляд на пустые скамейки. Ближе к бордовому забору мараловой фермы наконец спросила, куда подевался Паша.

– Да как тебе сказать… – Федя с натугой выкручивал колёса на подъёме. – Когда на ферме поселился Женька, Паша сразу ушёл. Не ругался, ничего. Молча переехал в домик на берегу. Выгнал оттуда туристов и переехал.

– Выгнал?

– Потом пропал. Все решили, что не вернётся, но, смотри-ка, вернулся, хоть и хромой, а на ферму не хочет. Не любит его.

– Кто кого?

– Паша Женьку. Один на всё Новиково. Представляешь? Вот все любят! Заботятся, чуть ли не дерутся, чтобы с ним повозиться. Я и сам радуюсь, когда Женька заглядывает. Не знаю, будто родной сынишка зашёл, которого у меня никогда и не было, а Паша – вот.

– Кто такой Женька?

– Почти пришли.

Улица Горная вывела на уже знакомую парковку с двумя брошенными поперёк парковочных мест внедорожниками. Других машин не появилось. Сегодня на перила у сторожки никто не опирался. Слева за соснами и мелколесьем просматривалось окончание сопки и синеющие