Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Здесь не дёрнешься, не пикнешь, – промолвил Вадим. – Сама срезка вроде бы не слишком болезненная, но иногда у маралов от страха останавливалось сердце.

– И они умирали?

– Видишь там окошко? Маралу здесь тесно, и добровольно он сюда не зайдёт. Упрётся всеми копытами и встанет на пороге. Бей его, тяни за рога – бесполезно. А если открыть окошко, марал сразу забежит. Окошко маленькое, он даже голову не просунет, в лучшем случае нос – понюхать волю, но обманется надеждой на свободу, сам кинется в ловушку и будет верить, что вот сейчас как-то по-особому извернётся и выберется наружу.

– А если не обманется?

– Понятно, что заведут силой. – Ослабив ремешки, Вадим снял каску. – По мне, так лучше обмануться. Зайти добровольно, а потом сожалеть.

– Почему?

– Когда сожалеешь о сделанном выборе, хотя бы веришь, что он у тебя был. Говоришь себе: да, я поступил неправильно, – но чувства свободы не теряешь, и это помогает жить дальше, а вот попробуй поступить правильно, и узнаешь, что ни выбора, ни свободы у тебя никогда не было. Жить станет невыносимо трудно. Да, результат один, от него никуда не деться. Ты в любом случае проиграешь, но послевкусие от поражения бывает разным.

– Грустно.

– Мы уже давно сражаемся не за победу, а за хорошее послевкусие от поражения.

– Это очень-очень грустно, – прошептала Соня. – Не говорите так.

Вадим повёл Соню к гостинице. Каску с дверным глазком не надевал, в дома не заходил, двери наугад не распахивал. На дорожках изредка появлялись серые фигуры. Они бесшумно скользили по брусчатке, быстро терялись в лабиринте хозяйственных и рекреационных зданий, словно и не живые люди, а тени. Соня ими заинтересовалась, и Вадим рассеянно назвал их обслуживающим персоналом. Миновав отдельное здание гостиничной администрации с припаркованным на газоне белым фургоном, ускорился. Проскочил высеченного в камне марала и взбежал на крыльцо «Копытного луга».

Соня ждала, что он опять встанет на голову или выкинет что-нибудь ещё, например, взберётся на перила и, спрыгнув, попробует сделать сальто, но Вадим замер у парадных дверей. Сжав в руках каску, уставился в пустоту, о чём-то задумался. Соня притворилась, что хочет осмотреть каменного марала, прогулялась по асфальтированному кольцу перед гостиницей, наконец решила, что ожидание затянулось, и поднялась на крыльцо. Вадим вздрогнул, выронил каску и с подозрением осмотрел собственные руки, затем попятился от Сони. Чуть не свалился с лестницы на противоположной стороне крыльца, но вовремя ухватился за перила.

– Ты опять…

Вадим не договорил. От западной окраины фермы донёсся протяжный крик. Он нарастал, усиливался, никак не прекращался, а когда прекратился, через мгновение раздался вновь, и Соня уже не понимала, слышит крик, или гул готовой разорваться турбины, или вой сметающего всё на своём пути ураганного ветра. Подумала, что обещанное цунами добралось до берегов Анивы. Не знала, как поступить: спрятаться в гостинице или убежать к лесу, – но понастоящему испугалась не цунами, а неожиданной мысли, что сейчас повернёт голову и Вадима на крыльце не увидит. Обнаружит, что «Копытный луг», как и прочие здания фермы, изрешечён пулями. Добежав до ворот и перебравшись через их перекорёженные створки, попадёт на разбитую снарядами дорогу. Внизу, под сопкой, вместо цветущего в распадке Новикова увидит обгоревшие руины неразличимых домов.

Заставила себя повернуть голову.

Вадим никуда не пропал. Более того, стал прежним и с кошачьим любопытством наблюдал за Соней.

– Что это? – спросила она.

– Ты о чём?

– Крик! Разве вы не слышите?

– Теперь слышу.

– И что это?

– Точно не уверен, но думаю, что марал.

– Марал?

– Да, с него спиливают рога. Так бывает. Иногда он кричит по несколько часов.

– Но вы говорили…

– Всё верно. – Вадим поднял каску с пола и проверил, не повредилось ли забрало. – Маралы пропали, и рога никто не пилит, но крик возвращается, только его почему-то не везде слышно. Я как-то нашёл чёткую границу. Стоишь на месте и глохнешь, делаешь шаг в сторону – и тишина. Я даже разметил границу, но она меняется. Дать совет? Игнорируй.

– Крик?

– Если долго вслушиваться, начинает казаться, что это человек.

– Люди так не кричат.

– И это пугает больше всего, потому что в какой-то момент ты понимаешь, что там, в помещении для резки рогов, кричит именно человек. Ладно, пойдём. Внутри ничего не слышно.

Они приблизились к дверям с барельефами растений, и Вадим взялся за латунную ручку в виде оленьей ноги с раздвоенным копытом. Прежде чем дёрнуть её, спросил:

– Нервничаешь?

Соня кивнула.

– Дать совет?

Соня хотела скорее укрыться от накатывающего со спины крика, но вновь кивнула.

– Ты замечала в Новикове что-нибудь странное?

– Странное?

– Ну… неправильное. Не такое, каким оно должно быть.

– Не думала об этом.

– Хм. Интересно. То есть богодул, которого ты видела только через дверной глазок, – это нормально?

– Федя его тоже называет богодулом.

– Может, Земляков прав, и мы с тобой уже вели этот разговор. Слово в слово. Я уже спрашивал, нормально это или нет, а ты отвечала, что Федя его тоже называет богодулом.

Соня пожала плечами и вдруг с облегчением поняла, что на ферме опять тихо. Настолько тихо, что мгновением позже Соня не смогла с уверенностью сказать, в самом ли деле слышала крик.

– Вы хотели что-то посоветовать.

– Судя по всему, ты справишься и без моих советов.

Потянув ручку, Вадим открыл дверь. Жестом показал, что пропускает Соню вперёд. Помедлив, она вошла в светлую прихожую «Копытного луга».

Глава десятая

«Копытный луг»

– Вы знали, что сицилийская соль одна из самых чистых?

Словно позируя художнику и стараясь принять образ утончённого патриция, Земляков левой рукой поднял деревянную солонку и позволил крупицам соли просыпаться на раскрытую ладонь правой.

– Её добыли на юго-востоке от Палермо, причём упаковали прямиком в шахте, не вынося наружу. Затем она проделала невообразимо долгий путь сюда, на Сахалин, и очутилась в кладовке «Копытного луга». Бывший хозяин гостиницы распорядился, чтобы солонки наполнялись при закрытых окнах. Верите? Этот человек знал толк в мирских радостях. Мы бы нашли о чём поговорить.

– Он бы тебя, Земляков, как увидел, сразу бы за шкирку выкинул, – хохотнул Быкша. – У него школьные учителя типа тебя не харчевались. Или думаешь, он тут по вечерам педсовет собирал?

– И вот солонку ставят на обеденный стол. – Земляков демонстративно поставил солонку у блюда с холодными закусками. – Постоялец берёт её, наклоняет над ломтиком томлёного бобра в сырном соусе с грибами, и соль впервые попадает на солнечный свет, на глазах у постояльца