Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

токийскому архиву Береговой охраны Японии и поручила научному сотруднику, раздобывшему дневник и немного владевшему японским, в общих чертах ознакомиться с записями Ямамото. Научный сотрудник выхватил упоминание китобойного барка «Оушен-Гроув», перевозившего «осиное гнездо из небесного металла», и вспомнил запрос «Изиды».

Давлетшин-старший подшил к делу Найтингейла письмо научного сотрудника и собственное заключение, что под Осиным гнездом наверняка скрывается Осколок зелёного неба. Материалы оставил у себя дома. Понадеялся заняться ими после возвращения из Боливии, куда отправился через три дня после письма из Южно-Сахалинска. В Боливии Давлетшин-старший погиб. Другие сотрудники «Изиды» об Осином гнезде не узнали. Дарить дневник Береговой охране Японии директор музея раздумала, и он пролежал невостребованный почти двадцать лет, пока им не завладел Паша.

– Почему ты просто не обратился к Нине Константиновне? – спросила Соня.

– Шустов боялся привлечь внимание к дневнику. Ему хватало Тюрина.

– То есть это Шустов сказал ограбить фондохранилище?

– Он сказал не привлекать внимания.

– И ты не придумал ничего лучше, чем…

– Не придумал.

Дневник попал к одобренному «Изидой» переводчику. Переведённый, с экспресс-доставкой улетел в Москву, а Паша отправился на маяк.

– Зачем? – нахмурилась Соня.

Паша рассеянно поглядывал на катящиеся по дороге машины. Долго молчал, прежде чем ответить:

– Из записей Ямамото мы с Шустовым сделали вывод, что на маяке должна быть тайная комната.

– Тайная?

– И мы предположили, что её содержимое… скажем так, связано с Осиным гнездом Найтингейла.

– Как?

– Это я и собирался выяснить.

– Но дневнику восемьдесят лет!

– Мы исходили из того, что комната до сих пор не вскрыта. Иначе она бы где-нибудь упоминалась.

– И как? Выяснил?

– В каком-то смысле.

– Но говорить о содержимом комнаты не хочешь, пока я не схожу на мараловую ферму?

– Ты читаешь мои мысли!

История коллекционера из Нью-Бедфорда отозвалась интуитивным страхом, и Соня предпочла бы отложить посещение «Копытного луга», а Паша улыбался прохожим, полной грудью вдыхал сладкий воздух, любовался плодовыми кустами и вёл себя так, словно впервые осознал, до чего приятной становится жизнь, если не отравлять её собственным недовольством. Профессора Паша явно не замечал. Тюрин пользовался их медлительностью. Успевал опередить и подстеречь в самых неожиданных местах. Отдыхал в кафе под японским и советским флагами, где подливал в стакан что-то вроде молока или кефира из своего пузатого термоса. Стоял на набережной Новиковки и, поглаживая лысину, болтал с двумя стариками. Сидел в окне одного из японских домиков в начале Горной и беспечно покачивался в кресле-качалке. Соня готовилась, что Тюрин появится и на скамейке под памятником Яёманэку, но, прежде чем впереди обозначился белоснежный китель деревянного айна, Паша свернул к «Айнумосири». Сказал, что должен поговорить с Федей.

Музей обзавёлся указателем у музыкального моста – его повесили на месте сорванного указателя на мараловую ферму, – и сюда потянулись первые посетители. Пожилая пара изучала притаившийся под декоративным деревом камень пограничного знака. Двое мужчин прогуливались по мощёной дорожке палисадника и, судя по всему, обсуждали посещение лектория.

– Я их видел! – Из дома выкатил взбудораженный Федя.

Открытие музея никак не отразилось на его гардеробе. Туристов он встречал в неизменных брюках цвета хаки и тельняшке.

– Я их опять видел! – Федя накинулся на Пашу и колесом чуть не отдавил ему больную ногу. – Лысая башка вчера… – Заметив Соню, Федя осёкся и, смутившись, умолк.

– Так что там Лысая башка? – спросил Паша.

– Да ничего.

– Опять возил рыбачить?

– Ну возил.

– Только тебе его карасики даром не сдались?

Федя дёрнул плечами.

– Ты знала, что Федя видит айнов?

– Они вернулись! – Преодолев смущение, Федя обратился к Соне. – Вернулись, понимаешь?

– Куда?

– Куда-куда… Сюда! На Сахалин!

– Ну да-а, – с улыбкой протянул Паша.

– Вот тебе и да! – Дальше Федя говорил, обращаясь исключительно к Соне: – Я правда видел айнов! Нет, я поначалу не поверил, подумал: мало ли. Лысая башка повёз меня на дальнее озеро, а из леса вышел айн! Ну то есть я ещё не был уверен, но смотрю: лашпак какой-то в одежде из птичьих шкурок, только почему-то перьями внутрь, будто ждёт дождя, а у нас тут солнце и ни одной тучки. На голове – шляпа, как колпак из берёсты, под шляпой голова мохнатая, и борода длинная торчит.

– Хорошо, Федя рыбачит с биноклем, – перебил его Паша.

– Да какой бинокль! Он там долго стоял, и я всё разглядел.

– А Башка? Тоже разглядел?

– Ага, жди. Ему хоть Тадж-Махал, хоть Тадж-Пихал поставь, он дальше карасиков ничего не заметит.

– Может, пропустим? – Соня заметила, что пожилая пара хочет пройти в музей.

– Да ну их! – отмахнулся Федя. – А ну, кыш отсюда! Не мешайте! Тоже мне, встали над душой.

– Настоящий директор музея! – рассмеялся Паша.

Пожилые туристы вернулись изучать пограничный знак.

– В следующий раз я увидел айнку! – продолжил Федя. – Такую… исконную, понимаешь? Айнским девочкам кожу у губ и сами губы надреза́ли и натирали сажей. Много раз, из года в год, пока не получится синеватая татуировка большой улыбки, и они с этой улыбкой всю жизнь жили. И та женщина стояла с татуировкой! Черноволосая, черноглазая. Лицо вроде бы европейское, но чуть плоское, с капелькой азиатского. Айнка! Вот тогда я перестал сомневаться и даже попробовал до неё добраться, да где мне…

Федя с раздражением хлопнул ладонями по подлокотникам коляски:

– Пока в траве ковырялся, она пропала. С тех пор было тихо, а вчера из леса показались сразу три женщины! С синими улыбками на пол-лица и в широких длинных рубахах. Ворот обшит тюленьим мехом, на плечах и рукавах – всякие перья и клювы ту́пиков. Всё как надо, а главное: поют!

– Поют? – удивилась Соня.

– Песню, которую мне в детстве пела моя прабабушка Пахка. Мне было-то лет пять, но мелодию я запомнил и знаю, что с этой песней айны готовились к медвежьему празднику.

– Наш Федя думает, что айны окончательно вернутся на Сахалин, когда опять проведут медвежий праздник. – В голосе Паши послышалась грусть. – Поэтому мечтает принять в нём участие.

– Мечтаю!

– И пристаёт ко всем, чтобы его забросили в лес.

– Скажешь, глупо, да? Ладно, – вздохнул Федя. – Вы тут как? В музей пришли?

– Нет, – ответил Паша. – Мы на ферму.

– О как…

– И у меня просьба.

– Я слушаю.

– А ты, если хочешь, загляни, – Паша посмотрел на Соню.

Она догадалась, что лучше оставить их с Федей наедине, и зашла в музей. Прогулялась по главному выставочному залу, где на скамейках у деревянного айна сидели трое туристов. Заглянула в пустовавший лекторий, где в полумраке на большом экране шёл любительский фильм о природе Тонино-Анивского полуострова. Наконец отправилась в прежде закрытую боковую комнату справа и обнаружила, что экспозиция там