Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

просторы залива. Справа за деревянной изгородью начиналось разнотравье пустующего выгона. Ни одного марала Соня по-прежнему не заметила. Вокруг было тихо. Даже на лесных тропах южной сопки Соня не встречала подобной тишины. Там непременно попадался какой-нибудь улыбчивый турист, пробегали полёвки, бурундуки и прочая лесная живность. Здесь же только высоко в небе беззвучно скользили чайки, словно жизнь, чем-то напуганная, сторонилась фермы. Тишина давила, и Соня порадовалась, когда, нарушив общую мертвенность, из будки выполз сонный алабай.

– Не бойся, он у нас добрый. – Федя, склонившись с коляски, погладил пса.

– Я не боюсь. И у меня кое-что есть.

Достав из кармана пачку солёных крекеров, Соня скормила их алабаю. Взъерошила ему холку, похлопала по бокам, дала понюхать крошки в пустой обёртке и нагнала Федю у ворот с коваными силуэтами маралов на створках.

– Послушай, – Федя поднял на Соню заискивающий взгляд, – можно я кое о чём попрошу? Видишь ли, я примерно представляю, куда тебя повезут.

– Меня?

– Нет-нет, всё будет хорошо! Тебе это нужно! Я только хочу сказать: не забывай обо мне, ладно? Медвежий праздник уже скоро.

– Я не понимаю.

– Просто не забудь! Договорились? Вспомни, когда придёт время. Чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Федя протиснулся в щель между створками ворот. Соня шагнула следом и обнаружила, что по территории фермы разбросаны два десятка домов из клеёного бруса. По словам Феди, дома с тёмно-коричневыми стенами были хозяйственными, а со светло-коричневыми – рекреационными, то есть построенными для туристов. Они все отличались по размеру и оформлению фасадов, но их отличие смягчал общий бордовый цвет металлочерепичной крыши: двухскатной на одноэтажных и четырёхскатной на двухэтажных. Крыша са́мого большого здания на северо-восточной окраине фермы единственная выделялась множеством разнонаправленных скатов, укрывающих и его центральную часть, и флигели, и просторное крыльцо с брусовыми колоннами. Соня догадалась, что там расположена гостиница «Копытный луг».

От ворот асфальтированная дорога дугой проходила через всю ферму и перед крыльцом гостиницы замыкалась в кольцо, в центре которого среди красных и синих цветов стоял высеченный в камне марал с непропорционально высокими рогами. В остальном зеленеющую территорию покрывал лабиринт мощёных дорожек со скамейками и уличными фонарями. Границу фермы очерчивал неизменный забор из профнастила – изнутри его так же выкрасили в бордовый, но спрятали за плотным рядом пышных кустов и сделали почти незаметным. Идиллическую картину портили лишь протянутые между домами электрические провода.

Соня неторопливо шла за Федей по асфальту, с опаской поглядывала по сторонам, прислушивалась. Ферма при всей благоустроенности, как и парковка снаружи, отличалась удручающей затаённостью. Соня уловила движение серых фигур, то появляющихся на дорожках, то исчезающих, но не успела к ним присмотреться – из ближайшего хозяйственного дома выскочил Вадим. Сегодня он был в строительной каске. Приблизившись, с щелчком опустил приделанное к каске угловатое забрало – металлическую рамку с подогнанным по размеру куском из Сониной входной двери. Вадим нарочно обре́зал и закрепил его так, чтобы дверной глазок вставал перед правым глазом и превращался в подобие громоздкого монокля.

– Где Паша? – Вадим изучил Федю через глазок.

– Он занят.

– Занят, говоришь? Ну-ну. – Подскочив к Соне, Вадим спросил: – Слушай, ты в глазок каким глазом смотрела?

– Значит, это вы сломали дверь?

– Когда вернёшься, всё починят. И хватит говорить мне «вы».

– Отстань от неё, – буркнул Федя.

Вадим неожиданно упёрся руками в асфальт. Задрав ноги, встал на голову, то есть на каску, и теперь любовался Сониными кроссовками, если только забрало не сдвинулось и не лишило его возможности вообще что-либо видеть.

– Ну что?

– Что? – смутилась Соня.

– Каким глазом?

– Не знаю. Правым, наверное.

– Правым. Я так и подумал. Хотя вряд ли это принципиально. Всё равно толку нет. А ещё скажи. Ты видела, как я встал на голову? Вот ровно тот момент, когда я поднял ноги и зафиксировался.

– У вас ловко получилось.

– Да нет, я не о том. У тебя не возникло желания сделать что-нибудь подобное?

– Тоже встать на голову?

– Возникло?!

– Нет…

– У меня возникло, – отозвался Федя.

– Серьёзно?! – Вадим попробовал развернуться к Феде, но потерял равновесие и повалился на дорогу.

– О, да. Появилось нестерпимое желание треснуть тебя по лбу.

– Ах, это… Рано вы пришли. Давайте пока прогуляемся? Я покажу, что тут да как.

Соня порадовалась возможности оттянуть встречу с постояльцами «Копытного луга» и согласилась на прогулку. Они с Вадимом пошли по брусчатой дорожке, а Федя обиженно крутанул колёса и в одиночестве покатился к гостинице.

Вадим, то поднимая, то опуская забрало, провёл Соню через тематические скверы с кустами, подстриженными под лесных или морских зверей, показал пустое общежитие для рабочих, летнюю веранду с огромными мангалом и казаном. Продемонстрировал пруд с горбатым мостиком и сказал, что в пруду живут караси, на которых изредка покушается Лысая башка. Наконец, заскочил в здание с бассейном, массажными столиками и ваннами, куда раньше заливался отвар из пантов. Рядом располагалось отдельное здание, где в одном помещении панты вываривались в воде, а в другом вывешивались на просушку.

– Пока они сушились, на скамейках сидели туристы. Вдыхали омолаживающие испарения. Это со слов Быкши. Он тут работал. И любил свою работу. Когда маралы пропали, хотел привести новых, но Паша запретил.

– Паша?

Вадим рванул дверь кладовой, словно заподозрил, что их подслушивают. Не обнаружив ничего, кроме берёзовых веников, войлочных шапок и прочих банных принадлежностей, пошёл дальше. Они переходили из дома в дом, и Вадим продолжал, перебивая Соню или самого себя, наугад распахивать двери.

– Значит, маралы пропали?

– Можно и так сказать. Если говорить точнее, их увели на выпас.

– То есть они вернутся?

– Нет, они не вернутся.

Вадим привёл Соню к тесному загону с круговой изгородью. Чтобы отправиться на выпас, маралы протискивались в дугообразный коридор, снаружи пристроенный к изгороди и разбитый на несколько отсеков, попадали в смотровой отсек и ненадолго оказывались изолированными. Сверху, с подведённой к коридору платформы, рабочие осматривали рога. Определив, что рога пора сре́зать, открывали не ту дверцу, что ведёт на свободу, а ту, что ведёт в боковую пристройку, где марал попадал в ловушку. В него с боков упирались подушки зажимного станка, пол уходил из-под ног – марал беспомощно повисал над образовавшейся ямой. Через открывшиеся боковые окна рабочие дополнительно фиксировали его голову и тогда уж спиливали панты, а кровоточащие спилы покрывали заживляющим порошком.

Соня нехотя заглянула в пристройку. Почувствовала себя маралом, неспособным разобрать, чем именно пугают зажимные подушки, но при их виде инстинктивно пятящимся в коридор. На мгновение поверила, что, сосредоточившись на этом чувстве, действительно превратится в марала, а превратиться обратно в человека