Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Я просто вышла из автобуса и… встала у плаката с «Анивой».

– Серьёзно? М-да… Сейчас трудно представить, какой Сивучья скала была раньше, ведь японцы сре́зали верхушку. Жалко, конечно, но мимо неё в год проходили по три десятка судов. Иногда тонули. Вот немецкий «Космополит» затонул. На Сахалине с маяками вообще было туго. Война девятьсот пятого ещё продолжалась, а японцы уже замеряли глубины и расчерчивали береговую линию. Заранее готовились осваивать новые территории, но с «Анивой» затянули на тридцать лет. Неудивительно. Там и стоять-то страшно, когда волны, а тут – возводить девятиэтажный маяк. На крохотном островке. Двадцать пять соток голых скал посреди моря!

– Ты там был?

– Был. – Паша заковылял в сторону залива. Соня пошла рядом. – Собственно, не планировал задерживаться в Новикове. Но задержался.

– Чтобы найти дом Неписалиева?

– Что? А-а, точно, ты же читала материалы. И как тебе митинг солидарности с британскими шахтёрами, проведённый в советском посёлке на краю света?.. Даже если у Неписалиева сохранились вещи Ямамото, это, скорее, надо на Курилы. Только зачем? Мне и дневника хватило.

– До маяка ты добрался на электрокаре?

– На лодке.

– Искал что-нибудь связанное с Найтингейлом? – наугад спросила Соня.

– Найтингейл умер в тысяча девятьсот пятнадцатом и про «Аниву» даже не слышал. Про маяк. О мысе Анива, точнее Нака-Сиретоко, он мог прочитать в статье о крушении «Космополита». Интересовался северными морями и, наверное, отслеживал такие события.

– Нака́-Ширетóко, – с улыбкой поправила Соня.

– Кто-то слишком много общается с Федей, – рассмеялся Паша.

– Это первое, что он сказал, когда я приехала.

– Вполне в его духе.

– Так что с Найтингейлом?

– Американец из Нью-Бедфорда. Какое-то время был капитаном китобойного судна, потом основал китобойную компанию «Найтингейл и сыновья». Разбогател, перепоручил компанию сыновьям, а сам на старости лет занялся всякой аутентикой северных народов. Ещё в молодости сам что-то привозил, а теперь заказывал другим и вроде бы собрал неплохую коллекцию, но особо не прославился. Когда он умер, сыновья отцовскую коллекцию быстренько продали, заодно продали компанию. Китобойный промысел стал убыточным.

– И что с коллекцией?

– Она кочевала по музеям, хорошенько поредела и почти полвека спустя осела в подвале Музея китобойного промысла в городе Шарон. Это неподалёку от Нью-Бедфорда. Ну и пролежала никому не нужная ещё сорок лет. Нет, что-то попадало на экспозицию. Какие-то шаманские бубны, поделки из китового уса, резные клыки моржей. Но основная часть никогда не выставлялась. Так бы и сгнила. В две тысячи втором шаронский музей закрылся, и его собрание перешло Музею китобойного промысла Нью-Бедфорда. Вместе с остатками коллекции Найтингейла, разумеется.

По словам Паши, впервые имя Джозефа Найтингейла всплыло в одном из американских исторических журналов, который «Изида» выписывала для своих сотрудников. Статья о слиянии двух музеев попалась на глаза его папе, Давлетшину-старшему. Основное внимание автор статьи предсказуемо уделил наиболее ценным экспонатам вроде вельбота с левого борта «Джон Р. Манта», в двадцать седьмом году совершившего последний коммерческий рейс в истории американского китобойного промысла, однако упомянул и вещи, некогда принадлежавшие основателю компании «Найтингейл и сыновья». Наравне с нерпичьими поплавками, поворотными гарпунами и одеждой из шкур морского зверя в музей попали бортовые журналы судов Найтингейла и переписка, которую он вёл с капитанами, поставлявшими ему необычные этнографические предметы.

О письмах Найтингейла в статье говорилось вскользь, и Давлетшин-старший отправил запрос знакомому исследователю в США. Тот съездил в Нью-Бедфорд и прислал подробный отчёт. Обычная практика для «Изиды». Её сотрудники часто закидывали удочку, порой больше доверяясь интуиции, чем фактам, и каждый год вытаскивали десятки подобных отчётов. Почти весь улов отправляли в корзину, но иногда открывали полноценное дело, как это вышло с коллекцией Найтингейла. В основу дела легли три письма, отправленные или полученные им в тысяча девятьсот двенадцатом году. Первое он получил от капитана принадлежавшего ему китобойного барка «Оушен-Гроув». Помимо прочего, капитан заверил Найтингейла, что не забыл поручения доставить в Нью-Бедфорд некий Осколок зелёного неба, а также всё, что удастся раздобыть попутно, например, клыки моржей с вырезанными на них «дикарскими рисунками».

Второе письмо уже сам Найтингейл отправил проживавшей в Бостоне двоюродной сестре. Поделился городскими сплетнями, пожаловался на бездарных сыновей, ведущих компанию к банкротству, на трёх листах наискучнейшим образом перечислил новинки своей коллекции, а в конце разразился постскриптумом – со всем доступным ему красноречием бывшего китобоя обругал капитана «Оушен-Гроув». Тот известил Найтингейла об успешной погрузке Осколка и целой охапке клыков, но в итоге доставил лишь клыки.

В третьем письме, адресованном неизвестному другу, Найтингейл вновь на все лады просклонял капитана «Оушен-Гроув» и добавил, что тот настолько глуп, что не придумал вменяемую историю, способную хотя бы отчасти оправдать исчезновение Осколка. Мог бы сочинить что-нибудь о нападении дикарей или ограблении в порту, но заявил, что Осколок сводил матросов с ума, заставлял вытворять невесть что, и они при первой возможности от него избавились. Капитан якобы не помешал им, потому что и сам начал терять рассудок. Найтингейла возмутила эта «нелепая выдумка». Предложение изучить рисунки на моржовых клыках и убедиться, что Осколок всегда влиял на людей подобным образом, вовсе привело Найтингейла в бешенство, и он, будь помоложе, кулаками выбил бы из капитана дурь, а так ограничился тем, что заставил сыновей уволить его из компании.

Загадочный предмет, о котором мечтал Найтингейл, в письмах был шесть раз назван Осколком зелёного неба, четыре раза – просто Осколком, дважды – про́клятым железом и чудесным экспонатом, один раз – окаменевшим черепом древнего китёнка. Никаких намёков, позволяющих понять, о чём идёт речь, американский знакомый Давлетшина-старшего не нашёл ни в переписке коллекционера, ни в других бумагах из собрания нью-бедфордского музея, как не нашёл и описания привезённых капитаном «Оушен-Гроув» моржовых клыков с этническими узорами. Судьба клыков была неизвестна. Возможно, Найтингейл избавился от них, чтобы они не напоминали о столь желанном и в последний момент упущенном экспонате.

Давлетшин-старший отправил запрос об Осколке зелёного неба по всем доступным каналам. Написал университетам, музеям, частным исследователям. Обратился к антикварщикам, занимавшимся морской темой, и этнографам, изучавшим северные народы. Ничего не добился и отправил дело Найтингейла в архив, но вернулся к нему, когда в две тысячи четвёртом году получил письмо от научного сотрудника южносахалинского краеведческого музея – одного из тех, кто побывал на перешейке Ветровом острова Итуруп и среди прочего раздобыл «Личный дневник работавшего на маяке Нака-Сиретоко-мисаки маячника Такаши Ямамото».

В музее тогда больше заинтересовались привезёнными с Курил японскими монетами, солдатскими медальонами, гардами, пряжками. С ходу подрядить кого-нибудь на перевод рукописного текста не удалось, потом новый директор музея задумала подарить дневник