Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Наслаждается свободой пару минут и отправляется обратно во тьму, – отметил Вадим.

– Желудочно-кишечную! – вцепившись зубами в кусок свинины, прохрипел Быкша. Толком не прожевав, добавил: – Потом поднатужишься, и она под фанфары ныряет в тьму канализационную. Вот это, понимаю, поэзия!

– Осторожней, папочка, – сказала одна из Людмил.

– Цветочек обидится, – грудным голосом подхватила вторая, – и спрячет от нас свои бархатные лепестки.

– Разве это не поэзия? – Земляков повторил вопрос и посмотрел на Соню.

Час назад, когда она только попала в зал «Копытного луга», близняшки назвали её дорогушей и лапочкой, Ким сдержанно кивнул и прошептал, чтобы Соня не волновалась. Ваня-Башка заявил, что давно ждал её в гостинице, и привычно улыбнулся всем лицом – от щетинистого подбородка до щетинистой макушки. Его семилетний сын подбежал показать Соне игрушечный вертолёт. Быкша пусть и с наигранной любезностью, но вызвался отодвинуть тяжёлое каминное кресло во главе стола, куда, как отметил Вадим, усаживали почётных гостей. Федя пожаловался, что его в почётные гости ни разу не зачисляли. Быкша, усмехнувшись, ответил, что Федя и без того полдня проводит в кресле.

Перед Соней простиралась массивная столешница из красного дерева, нарочно покрытого прозрачным лаком, чтобы постояльцы любовались его природными неровностями. Каминное кресло тоже было красным, а прочая мебель синей. Остальное пространство тонуло в оттенках зелёного: от тёмно-зелёного ковра, имитирующего траву, до светло-зелёных стен и почти салатового потолка, ничего конкретно не имитирующих, но усиливающих чувство лесного окружения. В зелёный были выкрашены даже лестница, ведущая на открытую галерею второго этажа, стены галереи и ограждавшая её балюстрада, за которой играл сын Вани-Башки. Мальчик изредка просовывал голову между балясинами, вырезанными в форме оленьих ног, и сверху наблюдал, как на столе сменяются тарелки. Он с любопытством изучал Соню. Правда, стоило ей поднять взгляд, отпрыгивал от балюстрады. На нём красовались неизменные тёмно-рыжие шорты, и Соню не покидало чувство, что она видела мальчика прежде, задолго до приезда в Новиково.

За спиной Сони на высоту двух этажей вздымались панорамные окна. Они выводили на северо-восточную, противоположную от залива сторону. «Копытный луг» стоял на окраине фермы, и забор был подведён к торцам флигелей, а саму гостиницу не огибал, поэтому из окон обеденного зала открывался ничем не ограниченный вид на пустующий выгон и темнеющий вдали лес. Густое разнотравье выстилалось под стенами «Копытного луга», и гостиничный ковёр казался его своеобразным продолжением. Прежде постояльцы, завтракая, провожали отпущенных на выпас маралов, за ужином любовались их возвращением. Развлечь себя ходом стоголового стада не удавалось лишь почётному гостю, спрятанному за широкой спинкой каминного кресла.

По правую руку от Сони сидели Земляков и Быкша, по левую – Ким, Ваня-Башка и Федя. Напротив сидел Вадим. За ним виднелись двери прихожей и двух коридоров, уводящих во флигели с жилыми номерами. Только Земляков, в белоснежной рубашке, причёсанный и гладковыбритый, смотрелся за обеденным столом уместно. Компанию ему могли бы составить близняшки в тяжёлых твидовых платьях и со сложными причёсками, однако обе Людмилы сидели на диване за отдельным столом у стены. Другие постояльцы, растрёпанные и заросшие, одетые кто в тельняшку, кто в майку, казались обычными сельскими жителями, в отсутствие хозяев проникшими в богатый загородный дом и на радостях устроившими пир.

Проход на кухню открывался возле близняшек, и официант обслуживал их в первую очередь. Подкатывал тележку, забирал посуду и выставлял новые блюда – по две порции на каждую Людмилу. Довольные, они нависали над тарелками, делая их похожими на блюдца, а Быкша в голос спрашивал, чем там удивляет повар. Услышав, что его ждёт косуля с лесными грибами и белым вином, говяжье сукияки в горшочке или чавыча пряного посола с картошкой, громко одобрял и косулю, и чавычу, название очередного японского блюда обсмеивал и порой доводил себя своими шутками до слёз.

На кухне «Копытного луга» еду сортировали перед раздачей, а готовили в отдельном здании у летней веранды. В гостиницу её доставляли два официанта. Оба они, как и официант в обеденном зале, носили красную гостиничную форму с головой марала, вышитой на пятиугольном нагрудном кармане. У всех троих как на подбор были короткие седые волосы, осунувшиеся бесцветные лица, молочные глаза без зрачков – Соня не понимала, зачем им такие пугающие линзы, – и пепельная кожа на иссохших кистях с неестественно тонкими пальцами и крупными светло-серыми ногтями. Официанты плотно сжимали губы, из-за чего порой казалось, что у них вовсе нет рта, всегда молчали, двигались плавно, но как-то безжизненно. Постояльцы ничем не выдавали, что замечают их, словно тарелки с едой сами появлялись на обеденном столе и отдельном столе близняшек.

– Разве это не поэзия? – в третий раз спросил Земляков.

– Да что ты прикопался со своей поэзией! – не выдержал Федя.

Он не захотел перебраться на обитый бархатом высокий стул и сидел в инвалидной коляске, правда, сидел низко и вынужденно опускал тарелку на колени.

– Смотри-ка, Колесо дерзит, – хохотнул Быкша. – Вот съехал с фермы и одичал. Заметьте, в его случае «съехал» – очень точное слово. Скажи лучше, как твой музей? Процветает? Слышал, там та-а-акие экспонаты – закачаешься.

– Не суй нос в чужое дело, – пробурчал Федя. – Какие надо, такие и экспонаты.

– Осторожней, девочка, – Быкша переключился на Соню. – Павел нашим обществом побрезговал, так Земляков тебя мигом окрутит. Видишь, как обхаживает? Поэзия то, поэзия сё.

– Не волнуйся, Борис Николаевич, – вмешалась одна из Людмил. – Я за ласточкой приглядываю.

– Цветочек её не обидит, – отозвалась вторая. – А если попробует, придётся обломать ему тычинку. Точнее, хирургически извлечь.

Быкша расхохотался. Ваня-Башка затряс своей маленькой сморщенной головой – кажется, не совсем понял, что тут смешного, но охотно разделил веселье Быкши. Другие постояльцы желания смеяться не проявили. Вадим сосредоточенно ковырял еду, иногда нахлобучивал каску с забралом и рассматривал содержимое тарелки через дверной глазок. Федя, сгорбившись, окончательно спрятался за столешницей – Соня видела лишь его полысевшую макушку. Ким сидел понурый, отстранённый. Земляков, никак не реагируя на Быкшу и близняшек, продолжал с улыбкой смотреть на Соню, упрямо ждал ответа, а Соня уже забыла, о какой поэзии идёт речь. Пока Земляков рассказывал о неаполитанской соли, думала о серых официантах, чей возраст не удавалось определить даже приблизительно. Им в равной степени могло быть и двадцать, и сорок лет.

– Главное, так гарцует про свою соль, будто что-то понимает! – Быкша залпом выпил стакан с настойкой из клоповки. Рукавом пиджака, наброшенного на голое тело, вытер губы и, причмокнув, продолжил: –