О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

кусок. Долго жевал, макая настоящий белый хлеб в дождевую воду, скопившуюся в разбитой кринке, но вкуса не чувствовал. При воспоминании, откуда эта горбушка, меня подташнивало, но я доел и слизал с ладони крошки. Мне нужны были силы.

Щепкой вырыл в углу небольшую ямку, спрятал туда банки и шоколад. Хлеб и остатки горбушки завернул в найденную рядом тряпку, сунул в другой угол и присыпал землёй. Притоптал.

Хотелось пойти домой, залезть под одеяло и хоть немного согреться. Но в доме опасно, да и надо проверить, успел ли уйти дядя Стёпа.

Я вылез, посмотрел на дом – целый. Берёзовый крест над мамкиной могилой – тоже целый. И снова отправился в рощу, обходя огромные воронки, вдыхая запах гари и пороха. Мне казалось, что обезглавленные дома качаются, жалобно поскрипывая сорванными ставнями и разбитыми в хлам оконными рамами. Что чёрными дырами на месте дверей и окон смотрят они в серую пустоту неба. Жалкие и беззащитные в своей страшной наготе…

И хотя наш дом, один из немногих в деревне, был цел, я чувствовал себя таким же беззащитным и жалким, таким же разбитым и бесприютным…

Каждый шаг отдавался в голове новым приступом тошноты. За бывшим последним домом, а теперь огромной воронкой меня долго рвало, вытягивая наружу внутренности. Хлеба было жалко…

Захотелось очутиться в своём дворе и, свернувшись калачиком у мамкиной могилки, выть, выть и выть… Или уснуть. Навек. Но, вспомнив разведчиков, я поплёлся дальше.

В роще, казалось, не осталось целых деревьев. Всё вырвано, переломано, смешано с землёй. Кое-где ещё тлели почерневшие стволы берёз. Наконец я добрался до поляны. Блиндажа не было…

На его месте зияла широченная, наполовину засыпанная землёй яма, переходящая в глубокую воронку. Я обошёл вокруг и увидел окровавленную в нескольких местах полосу примятой травы, уходящую глубоко в чащу.

Сел на перебитое снарядами бревно и выдохнул с облегчением: «Дядя Стёпа с Лёней успели уйти».

Силы закончились разом, и я с ужасом представил долгий путь домой. И тут услышал шорох и невнятную речь.

– Дядь Стёпа? Вы ещё здесь? – крикнул я и с трудом встал.

Меня так качнуло, что я чуть не грохнулся. Пытаясь сохранить равновесие, я расставил руки и пошёл вперёд.

– Дядь Стёпа, где вы?

Из-за берёзы вышел фриц. Голова его была кое-как замотана окровавленной грязной тряпкой, лицо посечено осколками, шинель с золотистыми погонами заскорузла от крови.

Увидев огромную воронку, фриц остановился. Лицо его словно сжалось и ссохлось, напомнив мне печёное яблоко. Я попятился, снова сел на бревно и замер.

Фриц стоял долго и что-то невнятно бормотал, потом шумно выдохнул и сказал по-русски:

– Этьо жаль… как этьо жаль… толко ещё считаль, но я возвращается…

Он повернулся и подошёл ко мне. Я смотрел на заляпанные грязью лакированные сапоги и не поднимал голову. Он постоял немного, покачиваясь на носках, и крикнул:

– Пошьёл вон!

В голове бухнул не один колокол, а сотни! Меня словно подкинуло. Мгновенно почувствовав, что мне сейчас хватит сил даже убить этого фашиста, я схватил лежащий рядом обгоревший стволик берёзки и бросился на него, крича от ненависти и отчаяния:

– Это ты пошёл вон! Это моя земля! Зачем ты будешь возвращаться?! Убирайся отсюда! И никогда, слышишь, никогда больше не приходи на мою землю! Я убью тебя, как ты убил папу и маму. Убил наших солдат. Сволочь ты, гад ползучий! Га-а-ад!

От неожиданности фриц попятился.

– Но-но! Потишье, щеньок! – Он снова подошёл вплотную, одной рукой сгрёб моё лицо, а второй так припечатал затылок, что я охнул, а ноги вмиг стали ватными. Фриц резко сжал и крутанул мою голову…

Я услышал, как в шее что-то хрустнуло. В глазах тут же разлилась кроваво-чёрная пелена, сквозь которую ко мне приблизились толстенные, словно рыбьи, губы. Они страшно кривились и булькали:

– Я… тебья… убивает… Я вас всьех убивает…

Две огромные руки, похожие на клешни морского чудовища, схватили меня за шиворот и швырнули на землю. Я покатился и ударился о посечённый осколками ствол берёзы. Голова словно раскололась на две части, скулы и шею вывернула нестерпимая боль. Я закричал. Мне хотелось вжаться в землю, нет, вползти в неё, чтобы хоть немного унять боль, разрывающую на части моё тело! Но я прижался к берёзе лбом и затих…

Когда немного отпустило, открыл глаза. Фрица не было. Я попытался подняться, но не смог. Меня тянуло и тянуло в какую-то пропасть. Наконец рухнул…

Очнулся от неясного шума. Было светло. Я с трудом встал. Голова клонилась набок. При любом движении шею и плечи пронзала нестерпимая боль. Я так и побрёл в деревню, глядя в землю и осторожно обходя каждый бугорок или ямку. Иногда слышал невдалеке пощёлкивание пуль, стрекот автоматов и гул самолётов. Я не понимал, где иду. Один раз попытался поднять голову, чтобы осмотреться, но всё вокруг закачалось, и я сразу упал. Лежал долго. Теперь надо мной качалось только небо, приближая и удаляя серые облака. Встать сил не было. Как только полегчало, пополз. Мне казалось, что я полз целый год.

На опушке привстал на колени и долго по чуть-чуть поднимал голову Было очень больно. Наконец это удалось, и я разглядел, что в сторону Пролесок идут шеренги солдат, едут танки и грузовики с прицепленными к ним лёгкими пушками.

– На-аши-и, – просипел я и тут увидел, как по тропинке ко мне мчатся Лизка и Буц.

– Михась! – кинулась ко мне девочка. – Где ты был? Мы думали, что тебя убили. А разведчики где?

Я вспомнил уходящую в чащу полосу окровавленной примятой травы и с трудом выдохнул:

– Дядя Стёпа ушёл. Раненый. И Лёня тоже раненый. Он без сознания. Дядя Стёпа потянул его на дорогу. Надо помочь.

Боль снова накатила тягучей волной, уши заложило, и я уже не слышал никаких голосов и звуков, но что-то ещё, очень важное, удерживало меня. Я никак не мог вспомнить…

В тонком мареве закачались банки с тушёнкой, хлеб и переломанная плитка шоколада, и сразу же всё утонуло в мутной пелене. Но я уже вспомнил и прошептал:

– Я тебе шоколад раздобыл, белый хлеб и тушёнку. В погребе закопал.

– Шокола-ад? – Прямо передо мной сквозь пелену проступили изумлённо распахнутые кукольные глаза.

И снова темнота…

Выплыв из мрака, я уткнулся взглядом в огромный сундук, обитый по углам жестяными пластинами. Этот сундук стоял в мамкиной комнате.

Значит, я дома. С трудом повернул голову и увидел Лизку.

– Михась! – всхлипнула она, размазывая по грязным щекам слёзы.

За её спиной стоял Буц.

– Ну