Спаситель и сын. Сезон 7 - Мари-Од Мюрай

чтобы понять, почему со мной такое случилось. Ответ: такое может случиться с любым. А потом один человек, который не знал мою историю, предложил мне поработать с разговорными группами мужчин, склонных к насилию. И я сказала «да».

Альма могла бы вести группы женщин, пострадавших от домашнего насилия, но взялась работать с агрессивными мужчинами.

— Я согласилась, потому что не могла смириться с мыслью, что все они безнадежные.

Спаситель поднял голову — он вспомнил об учениках Арианы Пежо, о пациентах Бабетты. Эти женщины как бы задавали ему один и тот же вопрос: «Кто, если не я?» Альма, глядя в стаканчик с супом, сказала:

— Мелисса призналась мне, что у нее не хватит сил вернуться к этой работе, когда она выздоровеет.

— Так-так-так.

— Я бы хотела пересмотреть всю программу вместе с тобой, если ты не против вести группу в следующем семестре. По-моему, мы бы хорошо сработались. Спаситель еще не отошел после недавней адреналиновой встряски. Застигнутый врасплох, он промямлил:

— Ну-у… я должен посмотреть, как это сочетается с моим расписанием. Давай вернемся к этому позже.

Альма кивнула и посмотрела на него с надеждой.

— Я ничего не обещаю, — честно сказал он.

Альма снисходительно улыбнулась. Она давно не верила обещаниям.

* * *

В четверг утром, стоя перед окном, Спаситель думал о предложении Альмы. Улица Мюрлен обычно немноголюдна, но сейчас по тротуару на противоположной стороне шла шумная стайка детей. Спаситель прищурился: в нескольких шагах от замыкавшей группу воспитательницы шагали двое. Неужели это…? Вот когда он пожалел, что не заказал очки для дали, которые давно ему уже выписал окулист. Однако, несмотря на близорукость, он был вполне уверен, что не ошибся. По тротуару шел Эллиот, а рядом с ним — молодой человек одного с ним роста, евразийского типа. Не тот эксцентричный юноша, крашеный блондин в розовой куртке и белых балетках, однажды явившийся к нему к кабинет, и все-таки тот же самый — Кими! Спаситель отпрянул от окна, чтобы не получилось, будто он подсматривает. Значит, художник и успешный автор помирились.

Эллиот появился в кабинете один.

— И что же?.. — встретил его Спаситель, будто ждал продолжения какой-то истории.

— А то, что вы, как я вижу, сохранили привычку смотреть в окно.

— На улице всегда много интересного.

— Например?

— Приятно было увидеть, что малыши из детского сада ходят без масок.

Эллиот — он-то был в маске — засмеялся.

— Вы видели меня с Кими?

— Да.

— В прошлый четверг, как только я вышел от вас, сразу решил ему позвонить. Он очень обрадовался. Мы встретились в кафе на улице Бургонь. И… как будто никогда не расставались. Так здорово, что мы во всем понимаем друг друга!

Приятная новость для психолога. Никогда не следует терять надежду. Эллиот тем временем расхваливал своего друга, который «сильно продвинулся».

— То есть? — уточнил Спаситель.

— Он поступил в парижскую Школу изящных искусств, уже на втором курсе учится. Показывал мне свои последние работы. Вообще-то… неплохо.

Спаситель знал этот небрежный тон. «Неплохо» означало «очень хорошо». Эллиот сравнил путь Кими со своим и пришел к выводу, что тоже мог бы пойти учиться дальше.

— И что тебе мешает?

— У меня же нет школьного аттестата. И потом, люди ждут от меня другого.

— Люди?

Эллиот раздраженно дернулся. Ну да, да — люди! Он добился известности, у него есть определенная репутация, и издательница требует, чтобы он писал дальше. Но его заклинило.

— Когда мне было дет двенадцать-тринадцать, я писал и писал, истории были дурацкие, но писалось легко, будто само собой, потому я выкинул всю эту дребедень. «Незнам», история о мальчике-подкидыше, который жил в хижине с прирученной лисицей! «Сумка Джека» и, наконец, роман о рыцаре Эллиоте, обладавшем чудесной способностью проникать в сердца людей и злые сердца взрывать…

Поначалу Эллиот говорил с иронией, но постепенно растрогался.

— Это вы виноваты, что я без конца занимался сочинительством. Вы меня подначили стать писателем.

— Это правда. Признаю свою вину. И еще твой отец тебя верил.

Эллиот сморгнул, прогоняя слезы, и на скулах у него (только они и виднелись из-под маски) неожиданно проступил румянец.

— В тринадцать лет мне было ничуть не лучше, чем теперь. Но тогда я мечтал о будущем. Хотел, чтобы меня печатали, читали, чтобы восхищались моим талантом… Эх, все это так утомительно.

Он дождался последней минутки сеанса, чтобы высказать самое главное:

— На самом деле я завидую Кими. Он за эти два года столькому научился, не то что я! А я все время повторяюсь, топчусь на месте. Надо было продолжать работать с ним.

— Ты ему это предложил?

— Не имеет смысла. Он не захочет. Он мне больше не доверяет. Я же сказал, что ему не хватает профессионализма, чтобы печататься со мной в издательстве «Сольнье». В начале сеанса я вам наврал. Мне было страшно неловко с ним в кафе. Я хотел попросить прощения. Но слова застревали в глотке. И потом, на улице, то же самое. Не получается, и всё! И что я тут у вас делаю, я тоже не знаю. Мне не вы нужны, а Кими!

— На этом сегодня остановимся.

— Как? — простонал Эллиот.

Но таково было здешнее правило. 45 минут, 45 евро. И сворачивай свои страдания до следующего раза. Никогда еще Эллиоту не было так обидно. Как грубо с ним обошлись! Сквозь зубы он договорился о следующей встрече, бросил деньги на стол и едва простился со своим психологом. Спаситель и сам сомневался, правильно ли поступил, отпустив Эллиота в таком состоянии. Правило правилом, но сеанс мог быть и короче, и длиннее, и 30, и 50 минут. Обычно он прерывал его по наитию, когда пациент принимал какое-то решение или формулировал вопрос — или, как в этом случае, приходил к болезненному выводу. Но надо было, хочешь не хочешь, продолжать прием.

— Кто там следующий? — пробормотал он, заглядывая в ежедневник. — Ах да, мадам Отрив с дочерьми.

Однако в приемной сидела только старшая дочь Дорина.

— Ты пришла одна?

— Мама очень хотела прийти, — начала Дорина, кажется, не слишком веря в свои слова. — Но у нее чрезвычайно важное совещание с бухгалтером.

Дорина перекрасилась и щеголяла ярко-фиолетовой, под цвет теней на веках, челкой.

— По правде, оно и лучше, что мамы нет. С ней невозможно разговаривать, она меня все время газлайтит.

— Газлайтит?

— Вы что, не знаете? — Дорина почувствовала легкое разочарование в психологе. — Это такой манипулятивный прием. Когда кто-то искажает факты, доказывая другому человеку, что тот сумасшедший. Мама так всегда делает. Перевирает все, что было со