Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– А зачем на голову вставали?

С галереи донёсся приглушённый смешок.

– Морок выстраивает окружение, исходя из нашего представления о норме, и я подумал: если весь день вставать на голову, рано или поздно бескишечники поддадутся. Для них это превратится в вариант нормы, и они тоже начнут иногда вставать на голову.

– И что дальше?

– Дальше в Новикове откроется бродячий цирк, – отозвался Земляков.

– Трудно сказать, – признался Вадим. – Я надеюсь однажды воспользоваться уязвимыми местами морока, чтобы его разрушить. Кому-то здесь хорошо. А я хочу вернуться к настоящей жизни. К семье. Пока окончательно о ней не забыл. Дело даже не в семье. Меня выворачивает от одной мысли… Ведь чтобы иллюзия была правдоподобной, нужен полный доступ к нашему мозгу! Значит, кто-то или что-то – нечто! – прямо сейчас живёт в моей голове! Проникло как инфекция. Погрузило в сон. Лишило возможности воспринимать реальность. То есть я лежу глухой, слепой, потерявший все чувства, а это нечто химичит с теменными долями моего мозга, заставляет видеть то, чего нет и никогда не было. Я так не могу. Земляков может, а я нет. И вот Землякову хорошо. Допустим. Неужели думает, что нечто вызывает иллюзию только для того, чтобы он насладился жизнью? Вряд ли. Скорее уж наш мозг активно жрут, а чтобы мы не брыкались, нам включили картинку цветущего Новикова.

– Во-первых, в третьем лице говорить о присутствующих невежливо. Во-вторых, затылочные доли.

– Что?

– Обработкой зрительной информации занимаются затылочные доли, не теменные. Если взялся меня чихвостить, делай это со вкусом и не допускай элементарных ошибок.

– То есть мы сейчас действительно сидим в обеденном зале, – уточнила Соня, – но видим и чувствуем не то, что нас окружает, а то, что нам приказывает… инфекция?

– Не совсем, – ответил Земляков.

– А как тогда?

– Слышала о фантомных конечностях, когда человек продолжает ощущать ампутированную часть тела? Вот представь. Ты, например, решаешь помахать уходящему к себе в номер Вадиму. Мозжечок отдаёт руке соответствующий приказ. Теменные доли твоего мозга на всякий случай проверяют, насколько точно этот приказ выполнен. Если рука что-то напутала с жестами и ты будто не прощаешься с Вадимом, а зовёшь его обратно, теменные доли вмешиваются – отправляют корректирующий сигнал, чтобы Вадим всё-таки ушёл спать и никому не мешал. Замечательная, отлаженная система. Но после ампутации в системе могут появиться несостыковки.

– Какие?

– Ты иногда забываешь, что у тебя нет руки, и по привычке пытаешься её поднять. Мозжечок отдаёт приказ в никуда, и бог бы с ним, но копия приказа по-прежнему поступает в теменные доли – для страховки, – и вот они приходят в замешательство. Ждут сенсорного отчёта о том, как себя повела рука, чтобы при необходимости скорректировать её движение, но отчёта нет. Рука молчит. Теменные доли в ужасе, потому что от них требуется конкретное заключение: всё ли прошло гладко. Мозгу важна определённость. Чтобы выйти из затруднения, теменные доли включают бюрократический режим. Раз нет данных о том, что рука нарушила приказ, они делают вывод, что приказ выполнен. Дело закрыто. Отчёт подписан, заверен и направлен в архив, и ты вдруг получаешь сообщение, что твоё непроизвольное желание исполнено – рука, которой уже нет, поднялась и пожелала Вадиму спокойной ночи. Вот тебе и фантомная рука.

– А у нас здесь всё тело фантомное?

– И мы ведём свою весёлую фантомную жизнь, да. Что-то подкупило всю бюрократическую систему нашего мозга и заставляет подписывать отчёты несовершённых движений. Теменные доли реагируют на прикосновения, хотя нас никто не трогает. Височные доли распознаю́т лица, хотя глаза закрыты. Гиппокамп фиксирует новый опыт, хотя мы его не получаем. Зона Вернике объясняет значение того, что нам говорят, хотя мы ничего не слышим.

Соня неожиданно поняла, что голос Землякова переместился с галереи под лестницу. Решила, что за стеной спрятана дополнительная лестница, иначе Землякову не удалось бы незамеченным спуститься на первый этаж, но следом голос раздался с кухни, где ещё недавно хозяйничал официант. Совершив новый скачок, юркнул в прихожую и, отгороженный дверью, притих. Прыгнув Соне за спину, резко усилился. Захлестнул обеденный зал, да и всю гостиницу, затем вернулся на галерею и присмирел. Соня дёрнула головой. Утомившись после долгого дня, успела задремать с открытыми глазами.

– Воображение помогает нам заранее отрабатывать будущие действия, – продолжал Земляков. – Когда ты только представляешь, как махнёшь рукой, у тебя активируются те же участки мозга, которые становятся активными, когда ты в самом деле машешь рукой. Полное совпадение, и создатель иллюзии это бережно использует.

– Бережно пожирает, – бросил Вадим.

– Никто никого не пожирает. Создатель иллюзии вынужден заботиться о нашем теле.

– Какой заботливый.

– Любая галлюцинация, тем более такая подробная и многоуровневая, – это всегда творческий процесс, а он требует сохранного мозга. Осмелюсь предположить, что мы находимся в сознании. Подобное сложное взаимодействие разных областей мозга в глубоком сне или под наркозом невозможно.

– Земляков, тебя не беспокоит, что мы с тобой лежим где-то парализованные и, пока инфекция копошится у нас в голове, остаёмся в сознании?

– Вы много знаете о мозге, – промолвила Соня.

– Земляков-то знает. Внимательно слушал Людмилу.

– Я и сам неплохо разбираюсь, но твоя правда. Когда Людмила ещё не почковалась и не увеличивалась в размерах, она читала нам лекции. Пыталась понять, как устроен морок. Изучала бескишечников и живых людей.

– Да, – кивнул Вадим. – Людмила первая начала экспериментировать. Однажды привела бескишечника, который не умел говорить, помнишь?!

– Как тут забудешь? – развеселился Земляков.

– А что в нём было особенного? – уточнила Соня.

– Он не говорил, зато пел! То есть он пропевал то, что обычные люди просто произносят вслух, и у него неплохо получалось! Исполнял бытовые арии. Людмила нашла его где-то на электростанции, кажется. Заперла на ферме и каждый день изучала.

– Так изучала, что даже Борис Николаевич перетрусил. Даром что охотник.

– Да уж, – хмыкнул Вадим.

– С тех пор он побаивался Людмилу.

– А уж когда Людмилы стало две…

Вадим и Земляков рассмеялись. Слаженным смехом выдали прежде объединявшую их дружбу.

– Что стало с тем бескишечником? – спросила Соня.

– А ничего, – ответил Земляков. – Он сегодня готовил тебе косулю с лесными грибами. Ладно, господа хорошие. Моё фантомное тело по-прежнему требует сна, а посему откланиваюсь. Оревуар, буэнос ночес. Пишите письма.

Земляков притих. Ни шагов, ни скрипа мебели Соня не различила, словно Земляков поленился идти в номер и предпочёл уснуть на галерее. Наверное, его шаги приглушил ковёр.

Вадим сказал, что проводит Соню. Они выбрались из гостиницы,