Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Да, но только Федя мечтает побывать на медвежьем празднике. Хотя сомневаюсь, что его удовлетворит роль жертвенного медведя. Он скорее согласится на роль старейшины. Первый полезет отпить кровь из священного сосуда.

– Значит, они… Когда я умерла, они выпили мою кровь?

– Сейчас я выпью твою кровь!

Паша навалился на Соню и придавил ей руки. Покусывал в шею, рычал, сбивался на смех, потом больше целовал, чем кусал, и Соня поддалась его игривости.

– Не знаю, как ты, – с улыбкой заявил Паша, – а я собираюсь на кухню.

– И чем же там займёшься?

– Буду смотреть, как ты жаришь яичницу!

– Вот как?!

Пришёл черёд Сони наброситься на Пашу. Они ещё с минуту возились в кровати, затем Соня задела его больную ногу и вспомнила, что нужно сделать перевязку. После перевязки взялась приготовить яичницу с беконом. На кухне смеялась, пока Паша вёл носом и восторгался её кулинарными способностями. Предпочла забыть, что ночью он опять озлобился – пинками прогнал с танцплощадки почтальона и сопровождавших его мужчин в чёрных кожаных куртках. Порвав выроненные почтальоном листки, грубо потянул Соню на очередной танец. Не позволял себе полностью расслабиться, словно нарочно сопротивлялся счастью, искал в нём подвох или боялся, что, поддавшись ему, станет уязвимым. После разговора с постояльцами «Копытного луга» Соня поняла, что мысль об иллюзорности окружающего мира не покидает Пашу, хотя вчера, после возвращения Сони, он сразу повёл её на танцплощадку и до появления там почтальона казался искренне счастливым.

– Думаешь, это правда? – перекладывая яичницу на тарелку, спросила Соня.

Паша кивнул. Догадался, о чём она спрашивает.

– И боишься, что…

Паша качнул головой. Не захотел, чтобы Соня закончила вопрос.

– Боишься, что меня здесь на самом деле нет?

Паша опять качнул головой.

– Тогда чего?

– Боюсь того, что случится после поездки на озёра.

– Так, может, не ехать?

– А ты веришь тому, что услышала?

Соня пожала плечами.

– И всё же, – настаивал Паша.

– Я верю в нашу любовь. Если вдруг выяснится, что ты – вот ты, когда сидишь здесь и почему-то не торопишься попробовать мою яичницу, – ненастоящий, для меня ничего не изменится.

– Почему?

– Мне достаточно и того, что моя любовь настоящая.

– А ты…

– Только не надо про химические реакции в височных долях мозга.

– Ну нет, за височными долями это тебе к Землякову.

Когда Паша поставил тарелку в посудомоечную машину, в квартиру зашёл Ваня-Башка и сказал, что к поездке на Голубые озёра всё готово. Он чуть ли не каждый день катался рыбачить и порадовался, что сегодня поедет с компанией. По словам Паши, они могли бы добраться до озёр на туристическом вагончике, но дальше пришлось бы несколько километров идти пешком. Выходя из квартиры, Соня заметила возвратившийся на место глазок. Вчера как-то не обратила на него внимания. Провела ладонью по гладкому деревянному полотну и убедилась, что рабочие не оставили ни швов, ни других следов проведённого ремонта.

Во дворе ждала зелёная «Делика». На её крыше, перетянутые верёвкой, красовались полосатая резиновая лодка, прорезиненные баулы и инвалидная коляска Феди. Сам Федя разместился на заднем ряду. Сиденья среднего ряда заняли Соня и Вадим, а Паша сел вперёд, рядом с Ваней-Башкой, нацепившим детскую панамку с ромашками, которая подчеркнула размеры его непропорционально маленькой головы. Когда «Делика» выехала со двора и свернула направо, в сторону водонапорно-насосной станции, Соня спросила Федю, принимала ли его прабабушка Пахка участие в медвежьем празднике. Федя кивнул.

– А там, где сейчас сорок второй дом?

– Что?

– Конкретно там праздник проводился?

Федя уклончиво ответил, что поселение айнов располагалось не в распадке, а на берегу залива. Они предположительно жили где-то между устьями Чиркова и Новиковки, которую айны называли Яомабэцу, то есть «рекой с рыболовными сетями».

– Но да, праздник могли проводить и в распадке.

Прежде Федя радовался любому поводу заговорить об айнах, а тут быстро сменил тему. Посёлок остался позади. «Делика» покатилась по безупречно гладкому асфальту Угольной улицы, соединявшей Новиково с бывшим разрезом, и Федя сказал, что улица здесь в ширину достигала пятнадцати метров. По ней в три смены курсировали белазы, и посёлок круглые сутки наполнялся гулом их двигателей. Добравшись до порта-ковша, белазы сваливали уголь для дальнейшей отгрузки на грузовые теплоходы. Отправившись на материк, уголь вначале попадал в Читу, где его сжигали, затем в Донецк, где из золы получали столь редкий и ценный германий. Федя продолжал с преувеличенным задором вспоминать, как с другими рабочими разреза ездил по Угольной в капотном автобусе-кавзике, как навстречу им в чёрном облаке пыли неслись гружёные самосвалы, и Соня поняла, что он взволнован.

Когда лес справа от дороги расступился и на противоположном берегу Новиковки заблестели рельсы железной дороги, Федя мгновенно переключился на неё, словно боялся, что Соня воспользуется паузой и опять заговорит об айнах. Заявил, что новиковскую железнодорожную ветку на радость туристам нарочно сделали такой же узкой, какой она была в период губернаторства Карафуто, но вообще Сахалин пару лет назад окончательно перешёл на общероссийскую колею, и вагоны с материка больше не застревали в порту, ожидая, когда их пересадят на более узкую тележку. Не умолкая, рассказал, как на Сахалине при строительстве мостов гибли заключённые, как японцы кремировали их, а прах смешивали с бетоном и заливали в опалубку мостовых опор.

– Интересно, правда? – рассмеялся Федя.

Соня не ответила. Посмотрела на волнистые гряды сопок. Их вершины прятались под габардином хвойных и фланелью берёзовых перелесков, а склоны укрывались пёстрым ситцем вейниковых лугов. Дорогу неизменно сопровождала полноводная, блестящая под солнцем Новиковка, бывшая Ямангава.

Убаюканная плавным движением «Делики», Соня очутилась в музее «Айнумосири», но вместо чёрно-белых Фединых рисунков увидела спрятанные за окошками миниатюрные диорамы новиковского распадка. Вот в густых зарослях неведомых Соне растений идёт утконосый динозавр. Вот, сражённый холодом, он падает и умирает. Растения уступают место льдам, затем, изменившись и приобретя более привычный вид, возвращаются. На берегу Новиковки появляются первые люди и первое стойбище айнов. Айнов сменяют японцы. Они вырубают лес, утрамбовывают земляную дорогу и возводят дощатые дома. На домах появляются флаги, вывески с иероглифами. Посёлок становится шахтёрским, потом превращается в Новиково, приходит в упадок и вымирает, но тут же возрождается – шумит, вздымает в небо чёрные клубы угольной пыли и обрастает новыми домами, чтобы опять зачахнуть и укрыться забвением. Дома и дороги разрушаются. Люди уезжают. Новиково тонет в собственной серости, но, озарённое вспышкой, расцветает и превращается в Новиково, каким его, приехав на пятьсот двадцать первом автобусе, увидела Соня.

Диорамы больше не сменялись и демонстрировали лишь однообразное счастье новиковцев. Соня побежала вдоль