Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

– У вас их много?

– Одна!

– И где она?

– Кра ныше! – Ваня-Башка костяшками пальцев постучал по потолку.

– А на озере?

– Ена и ость! Хорошая. Вне Мадим недлагал провую, а я хе ночу! Нивык с прей за харасиками кодить, и всё.

– Я к тому Башке специально плавал, – прошептал Вадим. – Ко всем плавал. И начинаешь с одним говорить, перебираешься к другому, а тот продолжает разговор, будто всё слышал. Я бы их собрал на ферме, но Паша запретил.

– Почему?

– Там и Людмил хватает, – отозвался Паша.

– Только Людмилы две, а Лысой башки я как-то за день видел четыре!

– Забудь.

– Давно забыл. И вообще, близнецы на меня нагоняют жуть.

– Боишься встретить своего двойника? – спросила Соня.

– Ладно, если встретить. Ну, появилась твоя копия, и что? Меня не сходство пугает, а то, что они ведут себя как один человек. И не понимают этого. Вот просто в упор не видят, что их несколько.

Новиковский разрез оставил два десятка карьеров, теперь обводнённых и обжитых туристами. Глубина самого крупного достигала ста пяти с половиной метров. К ним вели короткие подъездные дороги, и Соня ждала, что после административно-бытового комплекса Ваня-Башка свернёт с основной улицы, однако «Делика», не сбавляя скорости, мчала вперёд. Соня довольствовалась тем, что изредка успевала прочитать надписи на дорожных знаках. Сами озёра по большей части прятались за отвальными холмами, покрытыми растительностью и ничем не выдающими своё искусственное происхождение.

Миновав повороты к Бирюзовому, Утиному и Карьерному озёрам, «Делика» замедлилась. Всё реже попадались встречные машины, пропали вывески круглосуточных кафе и кемпинговых площадок, с обеих сторон к дороге подступили берёзовые перелески. Соня заподозрила, что Ваня-Башка едет прямиком на побережье Охотского моря, но Паша сказал, что к морю проезд закрыт. Добавил, что их ждёт дальнее озеро.

– Бескишечники туда не суются. Никаких тебе катамаранов, батутных парков и автоматов с попкорном.

– Почему?

– Скоро увидишь.

– Ненавижу попкорн, – поморщился Вадим. Поймав Сонин взгляд, улыбнулся и пояснил: – Когда учился в школе, отец как-то торговал попкорном в городском парке.

– Это в Южном?

– Да, парк имени Гагарина. Неподалёку от краеведческого музея. Ну вот. И мне приходилось помогать. На летних каникулах отец каждый вечер стоял у тележки с аппаратом, а я гулял и на глазах у всех ел сладкий попкорн, чтобы все видели, какой он вкусный. Два месяца! Каждый вечер! Меня потом от одного его вида тошнило. До сих пор тошнит. И знаешь, что самое печальное? Я не уверен, что это воспоминание моё. Не то чтобы я им дорожил, но… Стараюсь держаться за то, что помню. Даже за плохое. Чтобы не потерять себя. Раньше специально ездил на Утиное, покупал попкорн, давился, но ел. Чтобы не забыть. Потом отвлёкся на эксперименты и долго не ездил, а когда приехал, было поздно. Воспоминание почужело. Я уже не уверен, что оно по-настоящему моё. Вот закрою глаза и в деталях вижу ту тележку и тот аппарат из стеклянного ящика с котлом, но всё равно сомневаюсь.

– Вадим, – промолвила Соня.

– Да?

– Вы сказали, что морок накрыл Новиково.

– Да, и мы попали в ловушку.

– Тогда почему здесь мало живых людей? Куда подевались остальные?

– Думаю, раньше нас было больше, просто мы забыли. Морок позаботился. Знаешь, как бывает, когда проснулся и первое время припоминаешь фрагменты сна? Что-то говоришь, умываешься, и эти фрагменты выветриваются. Остаётся смутное чувство, что ещё минуту назад ты мог частично восстановить сон, а теперь не в состоянии даже примерно сказать, о чём там шла речь. Вот с нами происходит нечто подобное. Вроде бы живых людей в Новикове изначально было много, а сейчас мало. Другие исчезли. Ни имён, ни лиц.

Ваня-Башка свернул на обочину и влетел в стену высокой травы. Об капот и ветровое стекло хлёстко ударили двухметровые стебли медвежьей дудки. «Делика» подпрыгнула на кочках, и Соня схватилась за Пашино сиденье. Испугалась, что машина провалится в укрытый зарослями овраг, но её ход постепенно выровнялся, трава расступилась, и Соня увидела голубое озеро, в отличие от предыдущих озёр ничуть не облагороженное и окружённое лиственным редколесьем.

– Приехали! – Ваня-Башка дёрнул ручник и выпрыгнул наружу.

Следом из «Делики», выставив трость, спустился Паша. Сзади донеслись шорохи – Федя готовился перебраться в коляску.

– Что значит исчезли? – спросила Соня.

Вадим задержался, чтобы ответить:

– Земляков верит, что их поглотил морок. Если перестаёшь сопротивляться, постепенно забываешь об иллюзорности Новикова. Тебя ничто не удивляет, не пугает. Ты всему находишь объяснение. В какой-то момент бескишечники начинают с тобой общаться так, будто знают много лет. Однажды ты просыпаешься, а у тебя семья, какая-то нехлопотная работа и скороварка последней модели. Ты обрастаешь выдуманной историей, воспоминания о реальном мире уходят, и вот, когда ты полностью встроился в морок, он тебя поглощает.

– Как?

– Трудно сказать… Земляков считает, что Новиково – как зал ожидания. Доверься мороку, и он погрузит в идеальный мир. Ты станешь императором непобедимой и вечно расширяющейся империи, гениальным и всеми признанным художником с толпой богемных почитателей, выдающимся исследователем межзвёздного пространства – кем угодно. Морок воспользуется твоими представлениями о счастье, выкрутит их на максимум и воплотит в виде индивидуальной вселенной.

– Звучит неплохо, – прошептал Федя.

– Только ты уже никогда не встретишь живых людей, – возразил Вадим. – Запрёшься один в иллюзорном совершенстве. И никакой свободы. Изменить ничего не получится.

– Зачем менять, если всё идеально?

– Сомневаюсь, что морок так заморачивается, чтобы создать правдоподобную вселенную. Скорее замыкает во временную петлю. И она длится сутки. Или час. И ты, зацикленный, выигрываешь в лотерею миллиард, ликуешь, потом забываешься, опять выигрываешь, и опять ликуешь, и опять забываешься, а миллиард никогда не тратишь. Как император ждёшь величайшую битву, которая никогда не приблизится. Как художник заносишь кисть над шедевром, который не окончишь. Как исследователь межзвёздного пространства видишь в иллюминаторе планету, населённую новыми формами разумной жизни, и готовишься к высадке, которая не состоится. Только ты, Федя, губу не раскатывай.

– А я чего?

– Думаешь, я не понимаю? А Земляков и сам не верит в свою теорию, иначе давно поддался бы мороку. Что-то его удерживает. Что-то всех нас удерживает, заставляет из последних сил сопротивляться. Земляков осторожничает, хочет для начала разобраться, как работает морок, и потом обсудить с ним условия своей капитуляции. Ким и Быкша считают, что выгоднее не рисковать и навсегда застрять в зале ожидания. В Новикове хорошо, так чего дёргаться? Хотя Ким почти сдался.

– Я приехала на автобусе, – сказала Соня. – Значит, должны появляться и другие люди.

– Ты про Хайдара?

– В том числе.

– Я за ним