Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Мой бог… – Лоран закатил глаза. – Будешь читать мне это на ночь вместо сказки.

– Это лучше любой сказки!

– А я о чём?!

Дима вернул себе упаковку и заявил, что она станет его «посылкой изгоя», как в фильме с Томом Хэнксом.

– И в чём логика? – спросила Клэр.

– В том, что я куплю себе такие же, когда мы выберемся с острова.

– Ну… У Хэнкса вообще-то была запечатанная посылка, и он собирался однажды доставить её по адресу. При чём тут пустая упаковка от чипсов?

Друзья, пререкаясь и подшучивая друг над другом, продолжали идти вслед за передовой группой переселенцев, а Рита шла неподалёку. Караван растягивался на сотню метров, и папа периодически объявлял привал. До Малого плато им предстояло пройти восемь или девять километров извилистой тропы, проторённой в обход естественных препятствий, затем – километров шесть горных переходов и спуска в Светлую долину. В одиночку Рита, выйдя на рассвете, преодолевала этот путь задолго до полудня, но сейчас приходилось считаться с наиболее слабыми путниками: подвижной, но быстро утомлявшейся Малайей, стариком Баньягой, хромым Йонасом, Кларисой и, конечно, Майклом.

Лунатика тащили силком. Он не понимал, что происходит, и норовил вернуться в бухту Спасения. Исступлённо говорил, что ждёт какую-то женщину, свою мать или сестру, – сама выбраться из моря она не сумеет, и он обязан ей помочь. Возни с Майклом было больше, чем со всеми Йонасами вместе взятыми. Тёрнер предложил бросить лунатика – пусть живёт где ему вздумается, но папа вступился за Майкла.

В бамбуковой роще старик Баньяга напоил Риту, Диму и французов бамбуковой водичкой. Выбрал зелёный стебель, постучал по нему, тряхнул его как следует – убедился, что в выбранном колене есть жидкость, и взялся за топор. Срубив колено, пробил закрывавшую его перемычку, заглянул внутрь. Продемонстрировал всем, что внутри стенки белые, без паразитов, после чего позволил Рите первой пригубить прозрачную, не утяжелённую никакими привкусами воду.

На Малое плато поднялись быстро, без осложнений, а вот на Обзорное плато карабкались долго. Папа выделил нуждавшимся по личному проводнику, помогавшему балансировать на заросшей, местами осыпающейся кромке кулуаров. Многие впервые оказались на столовой вершине Креветочного хребта и с недоверием лезли на смотровой гребень, чтобы лично обозреть зеленеющие отроги острова. Убедившись в его необитаемости, угрюмо спускались обратно.

В Светлую долину переселенцы проникли в сумерках. Наспех подыскали место для ночёвки возле Светлой реки и только наутро поняли, до чего красива и гостеприимна выбранная папой долина. Отгороженная от прочего острова дугами северного и южного отрогов, которые папа назвал Домашними, на востоке упирающаяся в изножье Обзорного плато, а на западе переходящая в голубые воды Тихой бухты, она была самостоятельным миром, со всех сторон защищённым от солнца и непогоды. Даже ветер, на столовой вершине норовивший сорвать с Майкла его бордовую бейсболку, сюда приходил ослабленный и больше ласкал, чем утомлял монотонностью порывов. Исток Светлой реки скрывался в вершинном водоразделе Креветочного хребта, там же шумели серебристые полосы водопадов. В верхней трети река бежала по скальным пластам, едва напитывая их влажностью и потому оставляя берега чуть прикрытыми растительностью, но дальше её наполняли притоки обоих Домашних отрогов, и с каждым новым порогом река наливалась силой, а вокруг разрастались зелёные лужайки, одноцветные куртины цветов и перелески низкорослых деревьев.

В самой широкой части Светлая долина простиралась километра на два. Примерно таким было и расстояние от устья реки до первых подступов к восточным скалам. Вдоль побережья Тихой бухты росли разрозненные кокосовые пальмы, а по её краям, упиравшимся в Домашние отроги, собрались полноценные кокосовые рощи, каждая из которых размерами превосходила рощу, оставленную в бухте Спасения.

В долине росло немало других пальм, отличавшихся толщиной ствола и пышностью кроны, попадались тут и знакомая палаванская вишня, и нежные балити, и причудливые деревья с приветливо распростёртыми ветвями, и диковинные кусты, цветущие тяжёлыми, похожими на парящих птиц бутонами, но чаще прочих встречались светло-коричневые заросли гого – фасоли Святого Томаса. Они крепко обвивали приглянувшееся им дерево, а то и купу деревьев, после чего разрастались деревянистым кружевом, образуя нечто вроде резного полога. Некоторые лианы гого переплетались в подобие стволов, стелились по земле или вздымались по ближайшей опоре, а с их завитков свешивались гигантские стручки дикой фасоли, каждый размером с Ритину руку. Стручки вызвали такой восторг у Димы и французов, что они предложили переименовать долину, назвать её долиной Святого Томаса. Остальные переселенцы новое название одобрили и следом принялись подыскивать собственные имена для всего, что их окружало. Каждый радовался, если выбранное им имя приживалось и использовалось другими.

Лагерь выжившие поставили на левом берегу Светлой реки, в месте впадения в неё одного из южных притоков. Прежде чем обосноваться здесь, они шумно спорили, как именно назвать временное поселение. Насколько временным оно будет, никто не знал, но без названия обходиться не хотели. Звучали варианты на дюжине языков, от английского, понятного всем, до себуанского, понятного только старику Баньяге. Обсуждение свелось к выхватыванию существующих в Большом мире городов и добавлению к ним приставки «новый», вроде «Новый Сиэтл», «Новый Иркутск» или «Новый Ла-Сен-сюр-Мер». В итоге переселенцы сохранили название, изначально озвученное филиппинцами, – Барангай, то есть «община». Альварес пояснил иностранцам, что некогда так назывались лодки малайцев, опередивших другие народы с высадкой на Филиппинских островах. Каждая лодка несла одну семью, и её малайское название перешло к первым филиппинским общинам. Впоследствии каждый барангай возглавлял свой дато, то есть вождь.

На роль дато в Барангае условно претендовали двое. Первый – Говард Тёрнер, внушавший уважение и достаточным видом, и решительными суждениями. Второй – Рамон Альварес, которого настойчиво проталкивал папа. Каждое своё предложение папа неизменно подкреплял авторитетом помощника с «Амок Лайта», хотя во многом сам его авторитет и утвердил. Впрочем, допущение, что папа, Михаил Аркадьевич Самоедов, директор «Мира оптики», окончивший Технический университет со специальностью «теплогазоснабжение и вентиляция», вдруг захочет стать вождём островного поселения, доводило Риту до смеха.

Сам остров выжившие пассажиры «Амок Лайта» назвать не смогли. В остальном названий появилось немало, и чем крепче они цеплялись к скалам, урочищам, рекам и долинам, тем спокойнее становилось новоявленным барангайцам. О приюте бухты Спасения никто не вспоминал. Даже лунатик Майкл, пройдясь по лужайкам долины Святого Томаса, полюбовавшись кружевами лиан гого и ощутив низинное отъединение долины, успокоился, не поминал таинственную женщину, обещавшую ему явиться в морском прибое, примирился с переселением и принялся с молчаливым