Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

за непоколебимой морской завесой и постепенно выцветал. Пыльные города с раскалённым асфальтом автомагистралей уступали место Креветочному хребту и его поросшим густой растительностью отрогам.

– Для нас случился апокалипсис наоборот, – промолвил Дима, лёжа на белоснежном песке Тихой бухты.

– Это как? – Клэр, лежавшая рядом, повернулась к нему лицом.

– Прочий мир с его знаниями, культурой погиб.

– Неправда.

– Почему? Разве ты можешь доказать его существование?

– Ну… – растерялась Клэр. – Я хорошо его помню.

– Что, если твои воспоминания – обман? Так ли ты в них уверена? Нет, Большой мир погиб. А мы живы. И как мы бедны в своём невежестве! Ни учёных, ни философов, ни писателей…

– Судя по всему, один философ у нас появился, – с усмешкой отозвался дремавший неподалёку Лоран. Потревоженный разговором, француз зевнул и приоткрыл глаза.

– Он же и писатель, – добавила Клэр.

– Вот и славно. Пусть всё опишет.

– Опишет, уж поверь. Но ты, Дима, неправ. Пока живы наши воспоминания, пока мы помним Ла-Сен-сюр-Мер, Москву… Эти города существуют. Большой мир остался в нас. И никуда не денется, пока мы сами не умрём. Знаешь… Мне иногда вообще кажется, что здесь, на острове, мои воспоминания меня заменили. Они стали самым ценным из того, чего я добилась. Я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь не сегодняшним днём, а тем, как он перекликается с днями прошлыми – вкусом, запахом, звуками. Порой чувствую себя призраком. Во мне словно и места для настоящего не осталось. Оно превратилось в средство для возвращения к прошлому и обесценилось.

– Поздравляю! – Лоран окончательно проснулся. – Теперь у нас два философа. Это заразно?

Смеясь, француз вскочил на ноги – побежал к мягким накатам прибрежных волн, будто в самом деле спасаясь от заразы. Его загорелое тело и естественность беззаботного смеха как никогда раньше гармонировали с пряным дыханием острова. Не было другой жизни. Лоран всегда бежал по песку, его очерченные мышцы всегда напрягались под оливковой кожей, а кудрявые волосы задорно подрагивали в лучах солнца.

– «Здесь дышал дух вечного утра, вечного счастья, вечной юности», – прошептал Дима. – Наш остров следовало назвать Эльдорадо утомлённых. Как у Стэкпула.

Вторя рассуждениям Димы и Клэр, в кокосовой роще запел старик Баньяга. Он примостился к одной из пальм, и его тихий голос изредка прерывался шумом прибоя.

Там, где песок белеет в прибойной тихой пене

и под горой высокой нежна деревьев тень,

я хижину построил в прибрежном запустенье,

найдя среди безмолвных чащоб уединенье,

отдохновенье мыслям, печальным думам сень.

Ей служит кровлей нипа, тростник – прохладным полом,

столбы и брусья грубы, и стенам грош цена,

но я в ней обитаю счастливым новосёлом,

могучая вершина парит над тихим долом,

поёт и днём и ночью широкая волна.

…

Во мне воспоминанья всплывают в изобилье,

вдруг наплывают лица, любимых имена.

Одних уж нет на свете, а те меня забыли,

но что с того – я память существовавшей были,

быль – верная подруга, всегда во мне она.

Старик Баньяга продолжал петь, а Дима терялся в мороке тягучих мыслей. Слова, некогда написанные Хосе Рисалем, становились неразборчивыми, растягивались; песня таяла в баюкающем бризе.

Из сна Диму выдернули крики в лагере. В Барангай прибежала Аналин – сообщила, что Маюми провалилась под землю и томится в ловушке карстового озера. Аналин уверила остальных, что Маюми жива и невредима, однако беспокойство заставило чуть ли не всех, кто сейчас был в лагере, отправиться на Обзорное плато. Многих привлекла сама возможность взглянуть на необычную пещеру. Дима, Клэр и Лоран поторопились следом.

К тому времени, как Аналин привела подмогу, Роуз и Рита спустились к бирюзовому озеру по свисавшей паутине воздушных корней. Встревоженными они точно не выглядели – приветствовали остальных и плавали вокруг древней глыбы истукана. Потрясённые видом каменного исполина и приютившей его обители, барангайцы застыли на кромке провала и долго молчали. Когда же первое потрясение прошло, все заговорили разом. В их голосах звучало удивление, смешанное с ликованием. Каждый почувствовал себя космическим путешественником, отправленным бороздить мёртвые просторы галактики и вдруг обнаружившим следы неведомой цивилизации. Багвис, Адриан и Киану заторопились вниз. Габриэль рассудительно предостерёг прочих от опасного спуска, а вскоре Роуз крикнула, что Рита нашла более удобный путь – из пещеры наружу выводила тесная, но в целом надёжная природная штольня, некогда промытая дождевыми водами. Роуз призвала желающих пройти Палаванскую рощу в южном направлении, добраться до откоса, где плато переходит в вершину отрога, и там ждать её.

Дима с Клэр и Лораном первыми примчались к указанному месту. Роуз вышла из-за нагромождения базальтовых глыб, заросших стелющимися кустами и потому надёжно прикрывавших проход между ними.

– Идём! – Роуз махнула рукой и, не дожидаясь ответа, исчезла в складках откоса.

Бросив взгляд на недружелюбное соседство низинных мангровых лесов, Дима поторопился за французами. В сырой и тёмной штольне он утыкался в боковые выступы гладких пород и прикрывал голову рукой, чтобы не разбить её о низкий потолок. Лишь кое-где через щели просачивался слабый свет, но и его было достаточно, чтобы увидеть осклизлую поросль на полу. Дима старался как можно более твёрдо ставить трость, опасаясь поскользнуться и ушибить больную ногу. Штольня петляла метров триста, не меньше, прежде чем вывести к напоенному светом озеру. Дима потеснился, выпуская Маурисио, Кэй и прочих любопытствующих барангайцев. Клэр что-то восторженно говорила, Лоран звал не останавливаться и, опередив остальных, бомбочкой нырнул в подземные воды. Дима не обращал на них внимания. Позволил себе не спеша, вдумчиво насладиться открывшимся видом, прежде чем разделить детскую радость французов.

Стены пещеры были сложены из толстых слоёв рыхлого песчаника с грубыми прожилками гипса и более твёрдых тонких слоёв гранита, блестевшего кварцевыми вставками и вкраплениями какого-то другого, Диме не знакомого минерала. Песчаник промыло дождевой водой, и гранитные слои выступали массивными карнизами, на один из которых – нижний – и вывела сумрачная штольня. Дима насчитал четыре подобных карниза на неравной высоте друг от друга, сформировавших четыре самостоятельных уровня-террасы. Каждая терраса тянулась замкнутым кольцом вдоль стен, местами расширялась до двух-трёх метров, но иногда сужалась до полоски в полметра. Верхняя терраса шла под куполообразным известковым потолком, посреди которого и зиял провал, обмётанный корнями фикусов и отчасти прикрытый пышными кронами панданов.

Занавесь воздушных корней, похожая на застывший в падении круговой водопад, прятала карнизы, погружала их в полутень, изрезанную ярким светом лишь в местах, где занавесь редела или расступалась. Дима неспешно прошёл