Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

и воображаемыми выстрелами убивал воображаемых врагов. Одурманенный выпивкой, отец принимался искать патроны. Не знал, где они спрятаны. Возвращаясь с рейда, успевал отдать их на сбережение маме. И отец никогда не заходил за тонкую, при свете почти прозрачную границу тростниковой ширмы. Любил маленькую Беа и любил жену. Говорил им о своей любви, когда, протрезвев, собирался в новую вылазку. И целовал на прощание. А потом уходил в Тондо. И там с дружками прятался на бесшумных вёсельных лодках, а ночью прокрадывался к рейду – грабил суда, стоявшие в карантинной зоне и ожидавшие разрешения войти в порт Манилы. Давно ли это было?

Сколько лет прошло с тех пор, как подросшая Диана ухаживала за парализованным после ранения отцом? Она выкладывала у подушки свежие бутоны иланг-иланга, с ложечки поила отца отварами и кормила размельчённой курицей. Включала хлипкий «Панасоник» со встроенным видеомагнитофоном, который купила с первой зарплаты, и ставила отцу кассеты. От частого проигрывания плёнки износились, изображение местами затёрлось, а звук пропадал, но отец не жаловался. Он и без кассет наизусть помнил любимые чёрно-белые фильмы с Борисом Карлоффом, без запинки повторял звучавшие под завывания мужского хора проповеди Эрнеста Энджели. Проповедник излечивал людей силой собственной веры, и отец надеялся, что записи однажды поднимут его с кровати. Надеялся до последнего дня.

В каком году Диана сняла для мамы и двух сестёр квартиру подальше от Бинондо – приехала помогать им с переездом и взялась разобрать оставшиеся после отца вещи? Из покоробившихся от влаги коробок она с дрожью доставала кассеты, пластинки, бережно сложенные афиши с тонкоусым Сонни Кортесом и белозубой, обвешанной яванскими драгоценностями Милли Меркадо, вырезки из старых газет с заметками о кровавых преступлениях в Маниле – от обычных дворовых перестрелок до взрыва в торговом центре «Рустан». Там же лежали чёрно-белые листовки «Филиппины – штат США», дряблые журналы без обложек и рассыпа́вшиеся жёлтыми листами книги. На дне одной из коробок Диана нашла пропахший лавандой фотоальбом с чёрно-белыми фотографиями настолько дальних прадедушек и прабабушек, что даже отец в своё время не мог вспомнить их имена, – наследство колониальных дней, когда по булыжным мостовым Манилы ходили конные экипажи, крыши домов покрывала красная черепица, а манильцы ещё не вывешивали в изголовье портреты генерала Агинальдо.

Коробки Диана выбросила. Выбросила и любимую пластинку родителей с «Если бы мир был моим» Марвина Гэя в исполнении Сонни Кортеса и Милли Меркадо. Никто не исполнял эту песню так хорошо, нежно и грустно одновременно. Сонни пел: «Если бы мир был моим, я бы положил к твоим ногам всё, чем обладаю. Ты была добра ко мне. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе цветы, птиц и пчёл, потому что мне достаточно одной твоей любви. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе всё», – и Диана не знала лучших слов о любви. Но пластинку выбросила, как и детские мечты однажды встретить своего Сонни, способного полюбить её столь же легко и открыто.

Диана сохранила лишь два миниатюрных образа пресвятой девы де Саламбай и святого Паскуаля, у которых мама некогда выпросила себе трёх дочерей. Мама потом плакала, просила вернуть ей хоть маленькую безделушку из вещей мужа, чтобы не забывать его. И Диана утешала маму, прижав её к груди. И плакала вместе с ней. Память об отце ранила, а его смерть, указавшая Диане на неизбежную смерть всякого человека, пугала больше любой из устроенных им сцен с пьяными криками и размахиванием браунингом девятого калибра. Как давно это случилось?

И сколько лет было Диане, когда она устроилась официанткой в «Боракай Шангри-Ла» и познакомилась с Говардом Тёрнером? На какой день знакомства Говард позвал её к себе в отдельную виллу, а стоявший в дверях дворецкий одобрительно кивнул ей, разом оценивая улов Дианы и сдержанность её нюдового макияжа? Говард ждал её в гидромассажной ванне, и Диану поразило его полное, размякшее тело. В первый день они только говорили, и Говард вёл себя обходительно. Он рассказал, как открыл семейное кафе «Вупи Прайд», в какой восторг пришли посетители от печенья с ванильным кремом и кремовым маршмеллоу, которое пекла его жена. О жене, о сыне и двух дочерях Говард тоже рассказывал. Диана была рядом с ним, в купальном костюме, а он даже не пробовал её обнять, и Диана поняла, что их связь затянется надолго.

Тёрнер частенько приезжал в «Боракай Шангри-Ла», дарил Диане подарки, водил в рестораны – баловал, как мог бы баловать дочь или племянницу. Ни разу до неё не дотронулся. А потом гостиницы на Боракае закрылись. Остров, залитый сточными водами и заваленный мусором, объявили местом экологической катастрофы. На его берегу высадились солдаты, они гоняли тех, кто пытался нелегально привозить туристов. Диана осталась без работы, не могла обеспечивать маму и двух сестёр. Без раздумий написала Говарду. Он перечислил ей деньги, а вскоре прилетел сам, и тогда Диана стала его филиппинской женой.

Говард не возражал против того, чтобы Диана со временем завела себе филиппинского мужа и родила ему детей. Обещал на время беременности оставить Диану филиппинской семье, чтобы следом наверстать упущенное в кругосветном круизе. Наверное, так бы всё и случилось. Но в последний прилёт Тёрнер решил отдохнуть на Бусуанге. Забронировал номер в уединённом отеле с частным пляжем. Готовился купить билеты на самолёт, но Диана старалась по возможности экономить – знала, что бизнес Говарда не ладился и жена грозилась с ним развестись. В итоге Диана уговорила Тёрнера купить дешёвые билеты на «Амок Лайт», придумав тёплую историю о том, как её покойный отец якобы ходил боцманом и как Диана мечтала в память об отце прокатиться на родном для него пароме. Говард принял её ложь, и вот они здесь, на необитаемом острове, отгороженные непроницаемой ширмой от оставшегося вдали Большого мира.

Когда огонь охватил «Амок Лайт», Диана вытолкала Говарда за борт. Не дала ему утонуть и вырвала его тяжёлое тело из гибельных объятий моря. И на острове Диана не даст ему погибнуть. Собственноручно проложит ему путь к спасению. Потому что научилась его любить. Потому что там, за ширмой, в страхе сжались мама и обе сестры. Подобно разъярившемуся от выпивки отцу, над ними нависла тень бедности. Диана не позволит им оказаться на улице. Даже если для этого потребуется пожертвовать собой. Говард позаботится о них. Главное, чтобы он сам выжил.

Вчера Говард сказал, что уже середина апреля. Прежде название месяца указало бы Диане, что на улице – удушающая, пыльная жара.