Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

остановил Мактангола. Лишь на третий день утомительного заточения филиппинка отыскала проход между скальными нагромождениями и поднялась на Малое плато. Оттуда она по торной тропе вернулась в бухту Спасения и обнаружила её пустующей. Диана вообразила, что остров посетил корабль и выжившие давно вернулись домой. К вечеру четвёртого дня, уже отчаявшись увидеть знакомые лица, она вспомнила пересуды о возможном переселении в долину, тогда ещё Светлую, и на рассвете отправилась к Обзорному плато.

Появление Дианы обрадовало барангайцев, но главной новостью стало не возвращение филиппинки, а её слова о том, что в Призрачной долине растут бананы. Даже манго в своё время не вызвало столько радости. Самоедов, посовещавшись с Альваресом и Тёрнером, заявил, что нужно устроить полноценный праздник и разом отметить состоявшееся переселение в долину, воскрешение Дианы и открытие Банановой рощи. Барангайцы его единодушно поддержали, а местом для празднества выбрали озеро Маюми. Приготовления к торжеству затянулись на два дня. Старик Баньяга и его помощники наловили побольше рыбы – на Рыболовном барьере Тихой бухты им попадалась не прежняя рифовая мелочь, а настоящий тунец. Самоедов организовал экспедицию в Призрачную долину за бананами, и барангайцы тащили бананы по четыре соплодия за одну вылазку, в пути шутили о грозящей всем «рвотной болезни Адриана». Кроме того, они пополнили запасы волосатого винограда тарамбуло, манго, морского салата, а Лада Филипповна нажарила на диабазовой сковородке гору кокосово-банановых лепёшек.

К полудню третьего дня все собрались в пещере, и торжество предварила речь Самоедова. Михаил Аркадьевич долго говорил об испытаниях, выпавших барангайцам, и спасении, которое они обретут, если продолжат трудиться с неизменной самоотдачей. Самоедов додумался сделать шутливые подношения хозяину пещеры – истукану. Помедлил, не зная, куда именно сложить жертвенные плоды. Бросать их в рот казалось неуместным, и Михаил Аркадьевич оставил их на коленях исполина. Следом каждый из желающих разместил там скромный дар вроде кокосовой лепёшки или драгоценной обёртки от давно съеденного овсяного батончика. Наконец Самоедов под общий смех украсил истукана заранее принесёнными цветами, окропил его кокосовой водой и объявил торжество открытым.

Первым делом все взялись за еду. Особенно налегали на бананы – мелкие по сравнению с теми, которые Дима ел прежде, и совсем не сладкие. Такие итальянец Пигафетта, соратник Магеллана, уж точно не назвал бы «фигами длиной в фут», но сейчас они показались просто-таки волшебными. Даже щёлкавшие на зубах непривычно крупные косточки никого не смутили. Следующими по популярности были бледноватые кокосовые лепёшки. Они легко рвались, как влажная бумага, но оставались сухими, покрытыми прочной корочкой. В их запахе едва угадывалась банановая примесь. Дима отметил отдалённый травянистый привкус, приятное кокосовое послевкусие и признал, что лепёшки действительно достойны тех похвал, что обрушились на Ладу Филипповну. Не остался без общего одобрения и старик Баньяга, до того сытными были тушки тунца, прожаренные и политые соком тарамбуло. Их коричневое филе, местами более светлое, местами более тёмное, внешне напоминало разбухшую древесину, а на пробу оказалось нежнейшим.

Покончив с основными запасами провизии, барангайцы стали плавать в тёплых водах озера, нырять со второй террасы, раскачиваться на воздушных корнях и ничуть не ослабили праздничный пыл. Утомившись, возвращались к остаткам еды, перекрикивались, смеялись и выглядели действительно счастливыми. Самоедов правильно поступил, позволив им ненадолго отрешиться от ужаса их истинного положения.

За разгаром торжества Дима наблюдал со стороны. Уединился на нижней террасе и раздумывал, как в будущей книге обыграть пещерное пиршество одичавших пассажиров «Амок Лайта». Делал краткие пометки в блокноте, с ходу придумывал детали, которые добавит в повествование, чтобы торжество не смотрелось таким благостным, но часто отвлекался и подолгу наблюдал за Клэр, вспоминал их знакомство на пароме, первые произнесённые слова и разыгранную сценку из «Завтрака у Тиффани». Когда Диме на спину опустилась чья-то ладонь, он вздрогнул и чуть не выронил блокнот.

– Не оборачивайся, – заговорщицки прошептала Рита.

Дочь Самоедова умела подкрасться беззвучно.

– И не поднимай голову.

– Ты чего?

– За нами наблюдает твой друг.

– Что? – Дима хотел обернуться, но Рита предупредительно надавила ему на плечо.

– Он наверху. Посмотри. Видишь место, где корни чуть расступаются, а над ними такой горбатый фикус и клокастое облако. Видишь?

– Ну… Кажется, вижу.

– А теперь чуть левее, метров на десять. Он там.

Дима настойчиво вглядывался в прорехи корневой занавеси. Угадывал наверху уродливые силуэты диких кошек, питонов, пауков – что только не привидится в затенённых зарослях, но человека или хотя бы… Вон! Точно! Там застыла фигура человека. Камуфляжные брюки и армейские ботинки сливались с растительным фоном. Мануэля, спрятавшегося под пологом листьев и ветвей, выдавала лишь светло-коричневая кожа обнажённой груди и лицо. Если бы Дима не знал, что именно искать, никогда бы его не различил.

Рита беззвучно удалилась, оставив Диму одного. Он не знал, как поступить. В конце концов для виду сделал несколько новых записей в блокноте и как ни в чём не бывало поднялся на ноги. Прошёлся, стараясь не выдавать волнения. Приблизился к Габриэлю, как и Дима, уставшему от общего веселья и сидевшему на гранитном карнизе. Не глядя на него, кратко сообщил ему о присутствии Мануэля. Габриэль в свою очередь переплыл озеро. Рассказал обо всём Самоедову. И вскоре по распоряжению Михаила Аркадьевича Габриэль, Багвис и Маурисио, двигаясь по возможности непринуждённо, проскользнули во входную штольню.

Когда фигуры трёх филиппинцев появились наверху, на кромке Врат, Мануэля поблизости уже не было. Он успел скрыться. Какие бы причины ни побуждали его таиться от выживших и что бы Мануэль ни замыслил, прятался он хорошо. Его поведение изначально настораживало, теперь же начало пугать, и Дима старался не думать о своей фотографии и фотографии Максима в бумажнике беглеца. Надеялся, что, случись им встретиться на острове, поблизости окажется кто-то крепкий, вроде Мактангола или Габриэля.

Глава семнадцатая

Безымянные дни

Длительность пребывания на острове отмеряло не время, над которым Диана утратила власть, а глубина переживаний. Прежний день растягивался на долгий месяц, а прежняя неделя пролетала за несколько часов. Даже воспоминания из прошлой жизни слипались, как от влажности в единый ком слипаются кубики подтаявшего рафинада. Диана перестала различать границу между ними, путалась в датах и именах.

Давно ли мама, спрятавшись за тростниковой ширмой, прижимала к груди маленькую Беа и закрывала ей уши, чтобы девочка не слышала ругань отца? Беатрис… Мама звала Диану по первому имени, и в его звучании для Дианы сосредоточилась вся горечь бессильной материнской нежности. Пока они прятались, отец буйствовал, сбиваясь со смеха на проклятья. Размахивал стареньким браунингом девятого калибра