Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Она бы посмотрела на календарь, считая, сколько дней осталось до июня, когда солнце ослабит пыл. Сейчас же «апрель» прозвучало пусто. Не осталось календаря, были только жара, тихий юго-западный муссон и торопливый сбор семян гого – Альварес призывал всех управиться с фасолью Святого Томаса прежде, чем, подгнив, начнут опадать её стручки. Исчезли «понедельники» и «субботы». Диана определяла дни не по датам и названиям, а по событиям, которые их наполняли. Был день, когда старик Баньяга усовершенствовал бамбуковую острогу – закрепил между наконечниками ротанговую распорку, утяжелил вставными камешками и научил подопечных бросать острогу на расстояние. К ужину выжившие впервые пожарили рыбу бонито. Вот только не осталось выживших. Они теперь островитяне, барангайцы.

Был день, когда Маурисио принёс первые гроздья мидий, а Мактангол раздобыл морской виноград, как оказалось, в изобилии росший в одном из скалистых заливов Висельного гребня. Был день, когда жена Самоедова Лада и жена Маурисио Кэй научились отжимать из кокосовой мякоти настоящие кокосовые сливки, заменившие островитянам обычное масло. Был день, когда Альварес занялся семенами гого – каждое диаметром с косточку авокадо, шоколаднокоричневое, приплюснутое и гладкое. Из семян Альварес выдавливал жирное масло, его барангайцы использовали в светильниках из кокосовой скорлупы. Пробовали заливать в светильники кокосовые сливки, но фитиль из грубых волокон кокосовых орехов, пропитанный сливками, едва горел, как горит почти пустая зажигалка. Масло из семян гого давало устойчивый высокий огонёк, и жизнь в шалашах Барангая с заходом солнца больше не замирала.

Кору гого мужчины пускали на трут, а Клариса варила из неё лечебные отвары – промывала ссадины и раны. Добавив в отвар настой из семян гого, отпаивала тех, кто отравился и мучился болями в животе. Из толчёных, размоченных в пресной воде стеблей гого Тала и Маюми готовили мыло, наконец заменившее прежний зольный щёлок, которым приходилось подолгу отмывать волосы от солёной морской воды.

Был день, когда Говард занялся приручением одичавшего пса Стинки: гладил его узкую морду, начёсывал ему палевые бока, брал с собой гулять по острову и неизменно кормил хорошими кусками тунца, чем вызывал недовольство Баньяги, – старику казалось расточительством отдавать безродному аскалу рыбу, которой и людям-то не всегда хватало. Вскоре упорство Говарда оправдалось сполна. Стинки приучился, когда надо, сидеть на сплетённом из халатных поясов поводке, отзываться на собственное имя и приходить по зову нового хозяина. Затем Говард отвёл пса на Ветреный мыс, где барангайцы соорудили громадину сигнального костровища, вдвое превосходившего прежнее костровище в бухте Спасения и своим огнём, кажется, способного привлечь внимание даже едва различимого на горизонте судна. На Ветреном мысе дежурили по двое, сменяясь на закате и рассвете, – Говард опасался, что Мануэль задумает повторить диверсию, и настоял на подобной предосторожности.

Говард несколько раз в день водил пса на Ветреный мыс, утруждая себя переходами по пересечённым тропам. Иногда возвращался без Стинки, оставленного на привязи у вахтенных, наутро возвращался за ним. Однажды вновь пришёл в Барангай один и объявил всем, что в полдень продемонстрирует исключительные навыки пса.

– Место для сигнального костра выбрано удачно, тут не поспоришь, но отсюда Ветреного мыса не видно, а это плохо, – во время обеда пояснил Говард. – Мы должны знать, если вахтенные заметят судно.

– Зачем? – осторожно спросил Маурисио.

– Мы установим по одному дополнительному костровищу на Домашних отрогах. И подготовим сигнальный флаг из баннера.

– У нас не хватит людей, – возразил Самоедов. – Кто встанет на вахту?

– Речь о том, чтобы узнать о приближении судна и тогда уже мчаться к флагу. Новых дежурных не потребуется.

– Ты сам сказал, что Ветреного мыса из лагеря не видно.

– Скоро поймёшь. Пусть это станет сюрпризом.

Позже выяснилось, что по наказу Говарда вахтенные в полдень спустили пса с привязи. Он помедлил, не совсем уверенный, чего от него хотят. Пробовал ластиться к людям, а затем понёсся по заученной тропе в поисках хозяина. Знал, что найдёт его в Барангае, и не ошибся. Примчался довольный и, встреченный похвалами, зашёлся в лае – так крутился, что чуть не обрушил стену одного из шалашей.

– У нас появился вестовой. – Говард подсунул Стинки прожаренный на кокосовых сливках кусок тунца. – Заметив судно, вахтенные поджигают костровище и спускают Стинки. Он сообщает нам радостную весть, а мы мчимся на Домашние отроги поджигать дополнительные костры и поднимать флаг. Если мы построим лодку или нормальный плот, будем по сигналу от Стинки выплывать из Тихой бухты. В конце концов, можно установить что-нибудь и на Барьерных островах.

Барангайцы остались довольны исполнительностью пса. Каждый успел погладить его, прежде чем отправиться из лагеря по своим делам. Даже Самоедов поздравил Говарда с удавшейся придумкой и почесал Стинки за ушком. Пёс недолюбливал Михаила, но, одурманенный общим восторгом, принял его ласку без насторожённости или недовольства. Идея, воплощению которой Говард отдал столько сил, оказалась действительно удачной. Пёс переселился на Ветреный мыс – для него там собрали укромную будку. Вахтенные изредка устраивали ему тренировочные забеги, чтобы Стинки не забывал отрепетированный номер.

Вообще Говард в последнее время совсем разругался с Михаилом. Они спорили каждый день, и всегда для их разногласий находился повод, пусть самый ничтожный. После первых дождей Говард поселился в Барангае. От предложенного ему шалаша он отказался и построил себе новый. Точнее, за него шалаш построили хмурый Мактангол и тихий Ким Эбуэнга – чуть ли не самый покладистый из островитян, покорно выполнявший поручения Говарда. Всё шло хорошо, пока Михаил не заявил, что вместо шалашей пора поставить бамбуковые хижины. Говард не сдержался:

– Мы должны думать о спасении!

– Вот и будешь о нём думать под надёжной крышей, – ответил Самоедов.

Чем чаще они ругались, тем отчётливее становилось разделение в лагере. Все продолжали работать заодно и делили общую надежду – вернуться в Большой мир, но по вечерам собирались отдельными группами. Костров в лагере стало три. У одного сидели люди Самоедова, у другого – люди Тёрнера, у третьего – филиппинцы, предпочитавшие слушать Альвареса. И да, Говарда раздражала странная привычка Михаила подкреплять свои решения авторитетом Альвареса. Как раздражали и подношения истукану, которого филиппинцы назвали Махали́нг Бато́, то есть Драгоценный Камень.

Праздник, устроенный по возвращении Дианы из Призрачной долины, понравился барангайцам, и Михаил начал время от времени проводить шутливые церемонии в озере Маюми, притворно задабривал местного божка, обращался к нему с просьбами не гневаться на непрошеных гостей. Самоедов считал, что островитянам нужно иногда отвлекаться от насущных дел и участвовать в подобных спектаклях. Он не учёл, что шутливость его обращения могут воспринять серьёзно. На коленях Махалинг Бато каждый день оказывалось