Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

вдоль нижней террасы, удивляясь её затаённости и заглядывая в бреши между коричневыми плетёнками корней – протянутые к озеру, они едва дотрагивались до его поверхности и всё же питались его водами, что и позволило наверху, снаружи, расплодиться столь крепким деревьям.

Озеро представляло собой громадную купель метров тридцати в диаметре. Его берег обрывался ко дну почти отвесно, и чередование песчаника с гранитом различимо продолжалось под водой. Разглядеть дно не позволял тёмно-коричневый осадок из перегнивших листьев, земли и глинистого песка, но Дима подозревал, что оно сложено из гранита или других прочных пород, способных веками удерживать массу воды, которой в дождливый сезон тут явно прибавлялось. Дима допускал, что некогда, до появления входной штольни, озеро поднималось до верхних террас, выступало за границы провала. Ближе к центру озёрного дна начиналось конусообразное возвышение, увенчанное шлифованным пьедесталом. Дима не мог сказать наверняка, сооружён ли пьедестал нарочно или ваятели воспользовались природным расположением гранита, но следы шлифовки сомнений не вызывали, как не вызывала сомнений и рукотворность самого истукана.

Охватить древнего великана взглядом было трудно, и Дима собирал его сложный образ из разрозненных деталей – тех, что ранее подметил сверху, из Палаванской рощи, и тех, что выхватывал сейчас, гуляя по окружности нижней террасы.

Истукан казался узником, поднявшим голову к небосводу. Он был высотой с трёхэтажный дом и, выпрямившись во весь рост, дебелыми руками дотянулся бы до стволов фикуса, уцепился бы за них и выбрался бы наружу, огласил бы Обзорное плато рёвом освобождённого божества, однако искусство ваятелей приговорило его навеки сидеть коленопреклонённым. Угловатые, изъеденные временем колени были прижаты друг к другу. Над ними возвышался чревоугодный живот – словно обтёсанная глыба, готовая скатиться по ложбине между выщербленными ногами. Пупок был отмечен завитком обрезанной и не успевшей отпасть каменной пуповины, что превращало истукана в подобие уродливого младенца. Нижняя челюсть его раззявленного рта неестественно, нарушая все возможные пропорции, опускалась так низко, что скрывала под собой и шею, и грудь, а подбородком упиралась прямиком в живот. Окантованный рыхлыми губами и начисто выпростанный – без зубов, языка и глотки – рот казался каверной, олицетворением ужаса и гнева. При этом верхняя челюсть, как и остальная голова, была высечена без искажений. Лицо, с первой террасы неразличимое, также получилось более естественным: овальные, чуть раскосые глаза, широкие ноздри приплюснутого носа и выступающие скулы впалых щёк.

Дима порывался вернуться в Палаванскую рощу и ещё раз взглянуть на истукана с высоты, однако не хотел вновь пробираться через штольню и довольствовался видом снизу. Осматривал покатые плечи истукана, его исхлёстанную дождями спину, опущенные вдоль тела руки с толстыми поджатыми пальцами, громоздкие пятки и лежавшие на них массивные ягодицы. Восхищался мастерством древних ваятелей и удивлялся обличью, которое приняла их фантазия. Изваянный из желтовато-серого туфа, заточённый в тюрьме собственного одиночества, истукан смотрелся одновременно жалким и грозным. Возможно, его глаза в прежние годы были зрячими – с морскими раковинами вместо белков и чёрным обсидианом вместо зрачков в ямах ныне пустовавших глазниц. Дима до того живо представил эту картину, что по его спине прошла дрожь суеверного страха. Он предпочёл бы держаться от истукана подальше, но смех друзей, до отказа наполнивший гулкую пещеру, прогнал мимолётный трепет. Глядя, как в озере резвятся филиппинцы, Дима успокоился и вскоре к ним присоединился. От соблазна искупаться в бирюзовых водах не удержались даже Тёрнер, Самоедов и обычно застенчивая Мэри Джой.

Клэр и Лоран шумели больше других. Убедившись в прочности воздушных корней, они наперегонки карабкались на вторую террасу, откуда с визгом ныряли. Наблюдавшие за ними Аналин и Маюми тихонько посмеивались, а Тёрнер, старавшийся держаться подальше от французов, ворчал и бросал на них недовольные взгляды. С какой бы высоты ни падали Клэр и Лоран, достать до дна в самой глубокой его части, под стенами, им не удавалось. Устав от ныряний, они перебрались к гранитному пьедесталу и позвали к себе Диму.

– Как думаешь, кто это? – Клэр поглаживала плоскую стопу статуи.

Вокруг истукана оставалась метровая кромка незанятого пьедестала, на ней можно было свободно разместиться, поджав под себя ноги, как это сделала Клэр, или свесив их в воду, как это сделал Дима.

– Вождь.

– Во-о-ождь, – с притворной дрожью выдавил стоявший рядом Лоран.

– Значит, остров был обитаемым? – спросила Клэр.

– Скорее всего. Но очень давно, – ответил Дима. – Иначе остались бы и другие следы.

– Ну, мы и твоего вождя нашли не сразу.

– Всё равно думаю, что давно.

– Местное племя?

– Скорее переселенцы. Простое племя не смогло бы изваять такую громадину. Тут надо смотреть в сторону Китая, Малайзии. Или Южной Америки.

– Далековато.

– Да, далековато. Но полинезийцы задолго до испанских каравелл плавали к побережью Мексики и Перу. Почему бы кому-то из ацтеков, инков или их предшественников не проплыть в обратном направлении? От Полинезии уже нетрудно добраться и до Филиппин. Но это так, фантазии. Я не археолог.

– Ты лучше! Ты писатель!

– Точно, – усмехнулся Дима.

– О великий вождь древности! – заголосил Лоран. – Прими моё гибкое юное тело в обитель твоей вечной мудрости.

– О боже… – Клэр прикрыла рукой лицо.

Лоран взывал к истукану, попеременно называя его вождём и демиургом, затем вскарабкался ему на колени и лёг в ложбину между ногами с видом приготовленного к жертвоприношению агнца.

– Клэр, – позвал Лоран.

– Нет.

– Клэр!

– Ладно, ладно…

Чертыхаясь, Клэр полезла вслед за другом. Разыграла на коленях истукана бесноватую жрицу, вскинула над Лораном невидимый нож и притворным ударом пронзила его сердце. Лоран подёргался в неестественно затянувшейся агонии, для вида прохрипел нечто жалостливое и наконец замер. Жертвоприношение свершилось.

Французы продолжали разгуливать по коленям истукана, облепили его, как котята – не по размеру крупную мать. Лоран забрался в грот раззявленного рта и принялся у́хать в нём что-то пугающее, должно быть, изображая свою неупокоенную душу или же душу потревоженного вождя. Клэр вскоре надоели забавы друга, и она предпочла вновь окунуться в озеро. Они с Димой ещё долго плавали, посмеиваясь над неугомонным Лораном. Француз пробовал вскарабкаться на голову истукана, однако не добрался даже до плеч и нырнул в воду прямиком с его живота.

В последующие дни пещеру посетили все барангайцы без исключения – никто не обделил истукана вниманием, и чуть ли не главным поклонником древних ваятелей стал Майкл. Лунатик проводил на нижней террасе большую часть дня, разве что не оставался здесь ночевать. Дима, увиливая от строительных работ в Барангае, часто зазывал французов в подземелье Обзорного плато, просил их обследовать три уровня верхних террас в надежде найти следы обитавшего на острове