Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

обличье. Его можно было увидеть, почувствовать, услышать. Неслышно пробирался он на цыпочках от дерева к дереву, все приближаясь и приближаясь. Наконец его полупрозрачные крылья распростерлись над нами, и сквозь них проглянули первые звезды осеннего небосвода.

Взрослые неохотно поднялись и отправились по домам, а мы, дети, задержались ненадолго, чтобы обговорить одну идею, посетившую Рассказчицу, – отличную идею, с энтузиазмом решили мы, и к тому же такую, что придаст жизни изрядную долю остроты.

Мы как раз подыскивали какое-нибудь новое увлечение: книги снов начали приедаться, записи в них становились все менее регулярными, а сами сны недотягивали до тех, которые снились нам до несчастного случая с огурцом. Так что с психологической точки зрения момент для предложения Рассказчицы был идеальный.

– Я придумала превосходный план, – сообщила она. – Он просто сам собой возник у меня в голове, когда наши дядюшки вспоминали дядю Эдварда. Прелесть в том, что в это можно играть по воскресеньям, а вы сами знаете, как мало игр подходит для воскресений. Но эта игра христианская, так что все в порядке.

– Это же не фруктовая корзина[32] на религиозный манер, а? – встревожилась Сесили.

У нас были все основания надеяться, что нет. В одно отчаянно занудное воскресенье, когда не нашлось ничего почитать и время тянулось бесконечно, Феликс предложил поиграть во фруктовую корзину, только вместо названий фруктов использовать имена библейских персонажей. Это, утверждал он, сразу делает игру законной и дозволительной в воскресенье. Уговорить нас оказалось нетрудно, мы быстро согласились. Целый веселый час Лазарь и Марфа, Моисей и Аарон и прочие многочисленные достойные люди из Священного Писания резвились в саду Кингов. Питер, изначально носящий библейское имя, сначала не хотел брать другое, но мы не позволили ему схитрить и получить преимущество перед нами: гораздо проще выкрикнуть свое имя, чем ломать язык, произнося непривычные. Однако Питер поквитался с нами, выбрав имя Навуходоносор, которое никто не мог выговорить трижды до того, как Питер выкрикивал его один раз.

Посреди всего этого веселья вдруг появились дядя Алек и тетя Джанет, и лучше мне теперь опустить завесу и сокрыть последовавшие за тем события. Достаточно будет сказать, что воспоминания об этом придавали особый смысл вопросу Сесили.

– Нет-нет, не такая игра, – успокоила нас Рассказчица. – А вот какая: каждый из вас, мальчики, должен прочесть проповедь, как это делал дядя Эдвард. Один в следующее воскресенье, другой в послеследующее и так далее. И чья проповедь окажется лучшей, тот получит приз.

Дэн наотрез отказался даже пробовать себя в роли проповедника, но Питер, Феликс и я сочли предложение очень заманчивым. В глубине души я полагал, что в этом качестве смогу произвести очень сильное впечатление.

– А кто будет вручать приз? – полюбопытствовал Феликс.

– Я, – ответила Рассказчица. – Призом будет рисунок, который отец прислал мне на прошлой неделе.

Поскольку упомянутый рисунок был превосходной копией одного из оленей Ландсира[33], мы с Феликсом весьма обрадовались, однако Питер заявил, что предпочел бы ту Мадонну, что выглядела как тетя Джейн, и Рассказчица согласилась подарить ее, если его проповедь окажется наилучшей.

– А кто будет судить? – допытывался я. – И какая проповедь будет признана лучшей?

– Та, которая больше всех поразит нас, – четко ответила Рассказчица. – А судьями должны быть мы, девочки, ведь больше и нет никого. Так, ну и кто же будет проповедовать в следующее воскресенье?

Решили, что начнем с меня, и в тот вечер я битый час не мог заснуть, все размышляя, какой текст из Библии лучше взять для грядущего воскресенья. На следующий день я купил у школьного учителя две пачки писчей бумаги и после ужина отправился в зерновой амбар, запер двери и взялся за свою проповедь. Оказалось, дело это не такое легкое, как мне думалось, однако я упрямо корпел над задачей и ценой упорного труда на протяжении двух вечеров постепенно исписал четыре страницы, хотя и порядочно сдобрил свои рассуждения о ключевом предмете целыми строфами из подходящих гимнов. Темой проповеди я избрал миссионерство, поскольку владел ею несколько лучше, чем невразумительными богословскими концепциями или евангелическими дискурсами. К тому же, памятуя о том, что проповедь должна поразить, я нарисовал душераздирающую картину бедственного положения язычников, каковые, влача существование во тьме невежества, поклонялись деревьям и камням. Я также побуждал паству взять на себя ответственность за них и планировал закончить чтением – очень торжественным и важным голосом – строфы, которая начиналась так: «Могли бы мы, чьи души в свете…» Завершив работу над проповедью, я еще раз тщательно прошелся по тексту и везде, где, как мне казалось, было бы уместно ударить рукой по кафедре, поставил пометку шлеп красными чернилами (их мне сделала Сесили из анилинового красителя).

Та проповедь, со всеми так до сих пор и не выцветшими шлепами, все еще у меня – лежит рядом с книгой снов, однако я не стану навязывать ее читателям. Сейчас это не такой уж серьезный повод для гордости. Но в тот момент я, поддавшись мирскому тщеславию, кичился своей проповедью. Феликсу, полагал я, будет ох как непросто превзойти меня. Что до Питера, я вообще не рассматривал его как опасного соперника. Невозможно было даже допустить, чтобы мальчишка-батрак, еле грамотный и с куда меньшим опытом посещения церкви, сможет проповедовать лучше, чем я, ведь мое семейство к тому же породило самого настоящего пастора!

Вслед за сочинением проповеди передо мной встала задача выучить ее наизусть и отрепетировать (включая шлепки), дабы довести слова и жесты до идеала. Несколько раз я проповедовал в амбаре, где моей аудиторией был только Падди, неподвижно сидящий на стропилах. Испытания на Падди прошли успешно. По крайней мере, слушатель из него вышел замечательный, если не считать тех моментов, когда он отвлекался на воображаемых крыс.

Утром в воскресенье мистер Марвуд заполучил как минимум трех крайне внимательных слушателей. Трое мальчишек, Феликс, Питер и я, мысленно постигали искусство произнесения проповеди. От нас не укрылись ни одно движение, ни один взгляд, ни одна смена тона. Разумеется, дома никто из нас не помнил содержания проповеди, зато мы знали, как в нужном месте откидывать назад голову и вцепляться обеими руками в край кафедры.

После обеда вся наша компания отправилась в сад, прихватив Библии и сборники гимнов. Мы не сочли нужным ставить в известность взрослых насчет нашей затеи. Никогда не знаешь, как изощренно повернется у них мысль. Может, они решат, что в воскресенье не следует играть ни в какие игры вообще, даже христианские. Молчание – золото, если дело касается взрослых.

Я по ступеням взобрался на