Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Саргассова моря, куда течениями затягивало десятки обездвиженных судов: водоросли наматывались на винт, мешали грести и сдерживали парусный ход – в центре стоячего моря собралось гигантское кладбище кораблей.

– «Редко кому удаётся выбраться отсюда. Если люди не умирают от голода, жажды или жёлтой лихорадки, они живут, пока не утонет их корабль от тяжести наросших полипов или течи. И море медленно принимает новую жертву».

– Точно не наш вариант, – рассмеялась Клэр. – И вообще это неправда – про Саргассово море. Нет там никакого кладбища.

– Господи, какая ты скучная! – передразнивая Клэр, протянул Дима. – Это же приключенческий роман!

Когда они поднялись на Обзорное плато и прошли возле Палаванской рощи, Клэр сделалась серьёзной. Убедилась, что Лоран отстал, и промолвила:

– Послушай… Мне жаль, что так вышло…

– Ты о чём?

– Я слышала твой разговор с Дианой. Там, в Призрачной долине. Она просила тебя помирить Самоедова с Тёрнером, и… я не собиралась подслушивать, а когда услышала, мне стало интересно, и… потом было поздно показываться, а тихонько уйти не получилось бы. В общем, глупо.

– Ясно.

– Ты ей отказал. И нет, пойми правильно, я не… – Клэр смущённо рассмеялась. – Ты сказал Диане, что хочешь оставаться сторонним наблюдателем.

– Да.

– Почему?

– Я просто собираю материал для книги. Если вмешаюсь, нарушу естественный ход событий и не увижу, как бы тут всё закончилось на самом деле.

– Хорошо, – кивнула Клэр.

Ответ француженку явно не удовлетворил. Она постаралась сменить тему и сгладить впечатление от своего признания, но Дима её перебил:

– И ещё. Я не всегда был сторонним наблюдателем. Я уже становился активным участником. И ни к чему хорошему это не приводило.

Дима удивился тому, что говорит откровенно. Прежде не решался даже для себя формулировать эти мысли, прятался от них, а сейчас вдруг захотел выговориться.

– Погибли люди. Много людей. Не только из-за меня, но в том числе. Из-за моих ошибок, из-за моей хромоты и неловкости. Я думал, что умнее других, и сам лез вперёд. Никого не слушал.

– Ты потерял близкого человека? – тихо спросила Клэр.

– Подругу. Её звали Зои, – Дима с грустью улыбнулся. – Она бы тебе понравилась. Такая же безумная.

Клэр перехватила Димину руку. Постаралась вложить в прикосновение всю силу сожаления, и Дима почувствовал его искренность.

Когда они спускались с Малого плато – Лоран убежал вперёд, соскучившись по манго и желая скорее до него добраться, – разговор вновь вернулся к кораблям, затонувшим в Миндорском проливе. Дима порывался рассказать Клэр то, что утаил от неё и остальных барангайцев, ведь Шустову-старшему удалось разузнать о поисковом треугольнике значительно больше, но сдержался. Предпочёл не пугать француженку. Ей хватило упоминания о фотографиях в бумажнике Мануэля. Дима и сам не был уверен в значении последних страниц из отчёта по делу Альтенберга. Столько раз перечитывал их, не понимая, как к ним относиться, а уж после гибели «Амок Лайта» запутался окончательно.

Глава девятнадцатая

Вестовой Стинки

В Иркутске, когда мама или Рита грустили, папа старался их развеселить. Увидев слёзы, торопился посочувствовать. Услышав смех, обязательно его подхватывал. Даже вымотавшись после работы, находил время для семьи, не заслонял своими переживаниями чувства других. Папа любил дедушку и во многом ему подражал, но в то же время опасался стать таким же, как родной отец. Дедушка «забивал эфир» собственными новостями – вываливал на родных каждую неурядицу своей жизни и не оставлял места для чужих тревог.

– Иногда ты возвращаешься домой, – рассказывал папа, – тебя переполняют эмоции, тебе хочется ими поделиться, а эфир забит. И ты молчишь. Если отец чем-то доволен, то преступно говорить о плохом. А если празднует успех… неловко мешать ему детскими разочарованиями или мериться с ним радостью.

Сам папа никогда не забивал эфир, оставлял пространство для других. В итоге Рита его совсем не знала. Если она обращалась к нему за советом, он советовал. Если спрашивала об истории семьи, отвечал. Мог усадить на стул и долго живописать устройство мира, объяснять сложность и неоднозначность человеческих душ. Ночью пускал маленькую Риту в кровать и, не будя маму, шёпотом выуживал из неё детские страхи и сомнения. Но искренности в этом не было. Подлинной искренности, обнажающей слабость человека в противовес той силе, которую он выставляет напоказ, раздавая советы или озвучивая сострадание. О себе настоящем папа впервые рассказал на острове.

– Как странно, – промолвил он, когда они с Ритой остались наедине у вечернего костра. – Самые сложные периоды в моей жизни всегда оказывались самыми счастливыми. Я прожил пятьдесят лет, но до сих пор не могу точно определить, что такое счастье. Не всеобщее, не равное для каждого из людей, нет. Моё счастье. Зато определённо скажу, что его исключает. Рутина. Покой. Засыпание. Я был счастлив, когда сталкивался с трудностями и преодолевал их. Причём если трудность уже преодолена, то и счастье с ней закончилось. Но это как яд, который становится лекарством только при верной дозировке. Когда трудности сами по себе становятся рутиной, они убивают. Безвозвратно.

Так и с оптикой, – в отрешении продолжал папа. – С ней не было ни дня покоя, но я чувствовал себя живым. Приходилось из года в год выкручиваться. Брать одни кредиты, чтобы выплатить другие. Переманивать сотрудников. Скупать уценённое оборудование. Придумывать акции. Ездить на ярмарки. Знаешь, твоя мама иногда говорила, что «Мир оптики» – главное путешествие моей жизни. И я не возражал. А потом… Даже не знаю, в какой момент путешествие стало рутиной. А когда я это заметил, было поздно.

Папа умолк. Рита пристроилась рядышком, положила ему на колени голову и вспомнила, что любит его. Никогда не переставала любить. Наслаждалась редким мгновением, когда папа решился робко выступить в общем эфире. Рита провела ладонью по его заросшим щекам. Папа принял ласку от дочери и сейчас показался ранимым, живым. Наутро от его вечерней слабости не осталось и следа. Едва рассвело, папа уже бодро расхаживал по долине Святого Томаса, наблюдая за подготовкой к возведению первых хижин.

Основной заботой островитян была обработка бамбуковых стеблей, с трудом вырубленных в лесу у Восточной стены, – орудовать приходилось единственным топориком. Папа порывался немедленно пустить их в ход, но Эрнесто-младший, много лет проработавший строителем, уговорил его не торопиться. Филиппинец сказал, что хижины из сырого бамбука прослужат пару месяцев, а затем начнут гнить, и работа пойдёт прахом. Папу удивило, что Эрнестомладший так покорно рассуждает о затяжной жизни на острове. Хорошо, что их не слышал Говард Тёрнер, подобных рассуждений он бы точно не стерпел и устроил бы погром вроде того, когда