Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Хорошо, – смирился папа. – Ты прав. Если делать, то делать хорошо.

Получив помощников, Эрнесто-младший очищал бамбуковые стебли и медленно разогревал их водяным паром, для чего соорудил на скалах Северного Домашнего отрога некое подобие бани. Стебли крепились над каменной ложбиной, куда строители заливали воду и последовательно укладывали раскалённые камни, доводя воду до кипения и позволяя горячему пару окутать бамбук. На эмалевой поверхности стеблей выступал смолянистый пот, и его стирали ветошью из кокосового волокна – Эрнесто-младший пояснил, что пот, остыв, станет липким, вязким и избавиться от него будет трудно. В пропаренном бамбуке погибали личинки насекомых, он заметно древеснел и приобретал однородный молочный цвет с жёлтым оттенком. Эрнесто-младший уверял, что баня защищает стебли от растрескивания и бамбуковых точильщиков, готовых при первой возможности облюбовать небрежно построенное жилище и за несколько недель изъесть его в белоснежную пыль.

Как только со стеблей сходили последние оттенки зелёного цвета, их спускали с Домашнего отрога и переносили на пляж Тихой бухты, где ровными рядами укладывали на песочную подстилку и оставляли сушиться под солнцем. Просушенные стебли строители относили на копчение, а при необходимости гнули, для чего стеблем меньшего диаметра, словно ершом, пробивали внутренние перегородки: в полую трубу бамбука Эрнесто-младший утрамбовывал песок, закупоривал её деревянными заглушками и над костром нагревал место будущего изгиба – при надавливании изгиб формировался без затруднений, а затем, опущенный в воду, остывал и фиксировался. После копчения над костром бамбуковый стебель принимал окончательный красно-бурый окрас и становился прочным, подобно старой отполированной кости, не подвластной ни морской воде, ни дождям, ни прожорливым насекомым.

Рита с любопытством следила за изменениями в долине Святого Томаса. Наперегонки с Малайей бегала от строителей к поварам, выходила сопровождать исследователей и собирателей, навещала вахтенных и всякий раз приносила на Ветреный мыс тунца, чтобы побаловать скучавшего в забвении Стинки. Если вестовому псу устраивали тренировочный забег, он принимался с лаем носиться по лагерю, не меньше Риты удивляясь тому, как изменилась жизнь островитян, и лишь на поводке соглашаясь вернуться к сигнальному костровищу. Островитяне едва напоминали тех напуганных, ослабленных пассажиров «Амок Лайта», которых два месяца назад море перебросило через Тюремный риф и вынесло на пески бухты Спасения. Каждый обнаружил в себе знания и навыки, по отдельности малозначащие, но, объединённые под руководством папы, Альвареса и Тёрнера, способные преобразить приютивший их дикий мир.

Рита наблюдала, как островитяне расщепляют бамбук на тонкие ленты с квадратным сечением, как нарезают и обрабатывают гибкие волокна ротанговой пальмы – пускают их на плетение корзин и рыболовных вершей. Как заботливо вываривают заготовки будущей бамбуковой посуды. Как в каменных ваннах на западе от долины Святого Томаса выпаривают и очищают морскую соль. Как сооружают бамбуковые мостки, чтобы без риска добираться до высоты кокосовых орехов. Как вялят рыбу и высушивают впрок собранные плоды. Как плетут циновки из листьев пандана. Даже весельчак Лоран и отстранённая Клариса не могли подолгу пренебрегать общим делом – оно успокаивало монотонностью, утягивало прочь от грустных мыслей и воспоминаний.

Сама Рита, какой бы занимательной ни казалась жизнь в долине Святого Томаса, в Барангае задерживалась редко. Иногда помогала маме на кухне, где теперь стояли три диабазовые сковороды и тянулись растяжки для копчения рыбы, иногда вместе с Малайей бралась за мелкие поручения папы, но чаще сбегала в глубь острова, предпочитала бродить по его зарослям в одиночестве или неподалёку от разрозненных группок исследователей – они ежедневно отправлялись искать непочатые островные закрома и прокладывали тропы, по которым со временем устремятся вереницы собирателей.

Голод и слабость давно отступили, тропический зной и медвяные ароматы цветущих деревьев окружили островитян безмятежным уютом, и всё же во снах к ним приходили отголоски кораблекрушения и образы оставленных в Большом мире близких людей. Никого не удивляло, если в ночном покое поблизости раздавался мятежный стон, если сквозь пелену кошмара просачивался жалобный всхлип. Островитяне ворочались, бормотали имена. Проснувшись, уходили на пляж и там, обратившись к морю, плакали. Папа рассуждал о важности общих собраний и праздников вроде того, что барангайцы устроили в честь возвращения Дианы и открытия Банановой рощи. Если не удавалось подобрать повод для очередного праздника, папа приглашал островитян собраться в святилище вокруг истукана и принести ему, а в его образе – всему острову, скромные подношения. Традицией стало осыпать лепестками и окроплять кокосовой водой камни кенотафа, но скорбь по утонувшим пассажирам «Амок Лайта» смягчилась, потому что вернуть их было невозможно, а скорбь по Большому миру не ослабевала.

В один из праздников папа, стоя возле коленей Махалинг Бато, Драгоценного Камня, подозвал к себе Кларису. Филиппинка не сразу поддалась зову, но затем подплыла к гранитному пьедесталу, забралась на него и смутилась, когда папа попросил её рассказать о муже, оставшемся там, в Большом мире. Клариса трясла головой, рвалась уйти от взгляда трёх десятков людей, но в конце концов уступила. Начала тихо, но островитяне затаились, и слова филиппинки свободно разносились под сводчатым потолком пещеры. По лицу Кларисы покатились слёзы. Она пошатнулась, папа вовремя поддержал её, и Клариса продолжила говорить – громче, с искренностью, граничащей с отчаянием. Словно обнажённая, стояла перед другими барангайцами и рассказывала им свою судьбу. Говорила о сестре с её детьми, о своей беременности, о выкидыше. Говорила о муже – как поругалась с ним в порту Манилы, как он ушёл за час до парома и как она решилась плыть на отдых одна, а потом корила себя за то, что не позвонила мужу и не попросила прощения. Выговорившись, Клариса обмякла на папиных руках. Её плач заполнил пещеру, оглушил присмиревших и растерянных от неожиданной откровенности людей, разошёлся по кругам четырёх гранитных карнизов и вырвался в известковые Врата к небу. Папа помог Кларисе спуститься в озеро, а Тала и Кэй помогли ей доплыть до нижней террасы.

С того дня каждый праздник два или три человека поднимались к изножью Махалинг Бато и вспоминали тех, кого оставили в Большом мире. Диана рассказала о двух сёстрах и матери. Маурисио и Кэй вместе вспомнили двух дочек, вынужденно живших у бабушки. Эрнесто-младший, не сдержав слёз, описал тяжёлую болезнь матери, прикованной к кровати и ждавшей его возращения. С каждым разом островитяне смелее делились воспоминаниями, и в святилище становилось на удивление людно – вокруг истукана вставали образы людей, никогда здесь не бывавших и всё же сочтённых его полноправными гостями.

Ночных кошмаров стало меньше, крики и стоны раздавались реже, и папа решил не останавливаться. Он обустроил «кладбище памяти»,