Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

пёс, отпущенный на тренировочный забег и радостно возвращавшийся в лагерь, бросился прочь – вид крови окончательно лишил его рассудительности. Острогу Адриан отшвырнул на ходу. Вернувшись в Барангай, затаился. Измучил себя терзаниями и признался в содеянном.

Оправдания Адриана американца не удовлетворили. Его переполняли гнев и возмущение. Он давился проклятиями.

– Ты! – Тёрнер указательным пальцем ткнул филиппинца в грудь. – Ты нарочно! Я тебя, тварь, сгною!

Когда Тёрнер ладонью ударил Адриана по лицу, за филиппинца вступился папа.

– Адриан ошибся. – Папа говорил сам, не обращаясь за переводом к маме. – Ужасная, трагическая ошибка. Ты прав. Но это не повод бросаться с кулаками на…

– Не повод?!

– В зарослях мог прятаться Мануэль!

– Что? – поморщился американец.

– Ведь ты подумал, что к тебе идёт Мануэль?

– Я… – Адриан растерянно повел плечами. – Да. Я подумал, что попал в западню…

– Чушь! – Тёрнер махнул рукой.

– В лагере многие боятся Мануэля, – настаивал папа. – Мы все знаем, что он за нами следит. Именно Мануэль убил Стинки. Он виноват в том, что внушил нам страх, а значит, в ответе за то, чтó мы из страха делаем.

Тёрнер сжимал кулаки, но как ответить, не знал.

– Ты! – Американец обратился к папе, но гнев в его голосе ослаб. – Ты подослал этого идиота убить моего пса!

– Не надо глупостей, – в разговор, поправив очки, вступил Альварес.

Помощник капитана услышал достаточно и знал, на чью сторону встать. К тому же Адриан был одним из немногих выживших членов экипажа и отчасти оставался на его попечении.

– Если бы Михаил захотел избавиться от аскала, – продолжил Альварес, – что само по себе невероятно, то поверь: он нашёл бы способ сделать это незаметно. Без крови, без криков. Неужели ты думаешь, Михаил так глуп, чтобы устраивать открытую расправу?

Аргумент Альвареса показался Рите сомнительным, однако он подействовал. Островитяне стали расходиться, примирившись с тем, что смерть Стинки – несчастный случай. Не успокаивался только Тёрнер. Обвинениями не бросался, но принуждал Адриана отвести его к месту, где филиппинец убил пса, а следом указать, куда он бросил острогу. Ни первого, ни второго Адриан не сделал – сослался на ужас, залепивший ему глаза и затуманивший память.

Многое осталось неразъяснённым. Смущала вылазка Адриана к Соляным прудам. В последние дни он помогал строителям сушить бамбуковые стебли и лагерь покидал редко. Удивляло, что в путь он отправился вооружённый. Старик Баньяга подтвердил: одна из острог пропала. Вызывало недоумение и то, что Адриан не перепачкался в крови. Тёрнер не нашёл ни единого кровяного пятна на его синем комбинезоне с именной нашивкой на груди. Почему Адриан убежал? Почему не сразу признался и почему в итоге выдал себя? Много вопросов и ни одного внятного ответа.

Островитяне предпочли скорее забыть сцену, устроенную американцем, но Рита чувствовала, что за внешней умиротворённостью лагеря скопилось немало тревог, вроде кражи мультитула и убийства Стинки, – крохотных царапин, воспалявшихся и вызревавших в один пульсирующий нарыв. Рита надеялась, что папа сумеет предотвратить наметившийся в лагере разлад.

Глава двадцатая

Пропавшие корабли

Пропал деревянный ящик с «Амок Лайта». Он лежал на холодной глубине в десять метров с мористой стороны Тюремного рифа, и филиппинцы заглядывали к нему – ждали, что морская вода изъест замок. Островитяне устали развлекать себя, представляя под крышкой то набор для пикника с портативной фритюрницей, то спасательный комплект с радиостанцией, но любопытство своё не умерили, и вчера трюмный матрос Макисиг сообщил всем, что ящик пропал. Макисигу не поверили. Тёрнер выслал своих людей проверить донесение филиппинца, следом в бухту Спасения отправилась добрая половина барангайцев, даже хромой Йонас не отказался от дальней прогулки. Каждый, кто мог плавать и нырять, счёл долгом воочию убедиться, что ящика на прежнем месте нет. Диме хватило слов Клэр, чтобы поверить в его исчезновение.

Самоедов допускал, что ящик унесло течением, и островитяне с ним соглашались. Тёрнер возражал, указывая, что тот застрял в донных скалах, оброс ракушками, укрылся обломками кораллов и нанесённой приливами галькой, однако вразумительной версии взамен не озвучивал. Среди барангайцев поговаривали, что до ящика добрался Мануэль – почему бы тикбалангу не воспользоваться дьявольской силой? Музыкант Мигель подхватил эту версию и предположил, что беглый филиппинец просто извлёк содержимое, а сам ящик, облегчившийся без ноши, действительно поддался отливному течению и укатился на неразличимую глубину.

– Там был замо́к, – напомнила Клэр.

– Значит, сбил.

– Как?

– Да Господь его знает…

Исчезновение ящика взбудоражило островитян. Их не успокоил даже «сладкий праздник», устроенный вчера вечером в карстовой обители Махалинг Бато. Лада Филипповна и Мэри Джой давно рассуждали о возможности добыть сахар, но лишь недавно подговорили Габриэля собрать несколько литров кокосового сока. Филиппинец взобрался на пальму, росшую на северной окраине Висельного гребня, надрезал цветочный початок и ротанговым жгутом прикрепил к нему бамбуковую посудину. Засочился нектар. Затем Лада Филипповна принялась выпаривать его на новенькой диабазовой сковородке с углублением. Когда он сгустился и стал похож на карамельный сироп, Ритина мама начала бережно перемешивать его бамбуковой лопаткой. Чем более густым делался нектар, тем сложнее было с ним совладать – под конец пришлось с усилием мять образовавшуюся массу. Габриэль помог Ладе Филипповне перетереть остывшую и затвердевшую массу на базальтовых жерновах, обычно применявшихся для перетирания кокосовой муки. В итоге получился рассыпчатый песок из мелких коричневых кристалликов. Внешне они напоминали тростниковый сахар, а на вкус оказались менее сладкими – растворяясь на языке, выдавали слабый карамельный оттенок.

К празднику рыбаки раздобыли полдюжины лангустов – ночью заманили их кусочками подгнившей рыбы в сплетённые из ротанга конусообразные ловушки. Лангусты, покрытые крепким хитиновым панцирем, однако лишённые клешней, становились лёгкой добычей и днём, если только удавалось разыскать их в скальных складках рифа и нанести меткий удар острогой, поэтому Самоедов уговорил дочь отдать плавательную маску старику Баньяге. На «сладкий праздник» островитяне устроили сахарно-лангустовое пиршество, сдобренное кокосовыми пирогами Лады Филипповны и приготовленным хромым Йонасом супом из мидий, морского салата и ягод тарамбуло. Обилие и разнообразие съеденного расслабило живот, и сейчас Дима, сидя на скальной площадке Южного Домашнего отрога, прислушивался к его заунывному ворчанию.

Дима поленился перенести зарубки со старой трости на новую, да и зарубок накопилось так много, что возиться с ними не осталось никакого желания. Он сбился со счёта, не был уверен, что пришёл май, однако чувствовал, что сухой сезон заканчивается. Юго-западный муссон притих, пуская на остров встречные ветры, а порой и вовсе дозволяя тишину полного штиля, – воздух густел, напитывался влагой, и в полдень дышать становилось трудно.

Дима прятался в тени древовидных