Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

на Малом плато, затем согласились приютить её в лагере, а Самоедов предложил привязать ей к лапе яркую записку – возможно, окрепнув, фрегат вернётся в гнездо на другом острове и привлечёт местных жителей необычным украшением.

– Идея отправить бутылку с криком о помощи тебя, Михаил, не покидает, – ехидно заметил Тёрнер. – Ну-ну. Вижу, ты из кожи вон лезешь, чтобы нас спасти.

– Не лишай людей надежды, – ответил Самоедов.

– Скажи лучше, когда мы начнём строить лодку.

– Ты знаешь, это непросто. И опасно. Мы с Клэр обсуждаем варианты.

– Варианты… – Тёрнер передразнил русский акцент Михаила Аркадьевича. – С таким же успехом их можно обсуждать с капитаном Алистером.

Дима по памяти законспектировал разговор Самоедова с Тёрнером, а следом составил подборку наиболее употребительных фразеологизмов, родившихся в замкнутом островном мирке и понятных лишь жителям Барангая, вроде «обсудить что-либо с капитаном Алистером». Чаще встречался вариант «спроси у капитана», то есть «отстань», или «знает только капитан», то есть «никто не знает», но вообще вариантов с отсылками к безжизненному телу капитана было предостаточно. «Капитан подскажет», «ждём распоряжений капитана», «капитан следит» и «навещал капитана Алистера», то есть «спал без задних ног».

Вторым по употребительности фразеологизмом Дима записал словосочетание «до/после четвёртого кокоса», отсылавшее ко дню, когда стошнило несчастного Адриана. Удивительно, но некоторые островитяне успели позабыть, откуда взялось это выражение, хоть и пользовались им довольно часто. «Когда тебе надоест?» – «После четвёртого кокоса». «Долго ещё будешь?» – «До четвёртого кокоса». «Ты в порядке?» – «Как после четвёртого кокоса». Встречались и редкие вариации, вроде «третьего кокоса», что означало предельно допустимое наполнение, или «это мой первый кокос» в значении «я только начал».

Выражение «а ты у нас исследователь» осталось от дней, когда островитян, рассылаемых Самоедовым по разным уголкам острова, считали чуть ли не бездельниками, отлынивавшими от работы в лагере. Исследователи давно доказали насущность своих экспедиций, но выражение сохранилось и произносилось как подтрунивание над теми, кто ленится.

Дима припомнил и с десяток менее употребительных оборотов, вроде «главное, не пей лёд» и «ждём виновного». Клариса как-то лечила Малайю, у которой воспалилось горло. Ограниченная в лекарствах, рассеянно сказала ей: «Не пей воду со льдом». Девочка засмеялась, а фразеологизм с тех пор указывал на беспомощность барангайской медицины, на беспомощность островитян перед силами природы. «У меня второй день понос». – «Главное, не пей лёд». «Боюсь, первый же тайфун снесёт шалаши». – «Главное, не пить лёд, и всё будет хорошо».

«Ждём виновного» осталось от предложения Михаила Аркадьевича наказывать провинившихся. Собственно, наказание за любой проступок предусматривалось одно: сутки вычищать лагерь от строительного мусора и пищевых отходов. Тёрнер тогда выступил против, да и наказывать было некого, разве что Багвиса, когда он в очередной раз поторопился и повредил бамбуковый стебель, в итоге предложение Самоедова забылось, а фразеологизм остался и заменил русское «когда рак на горе свистнет», английское «когда свиньи полетят» и французское «когда у кур появятся зубы», хотя привнёс дополнительные смысловые оттенки. «Почему ты до сих пор не прокипятил заготовки?» – «Жду виновного». «И кто будет за тобой убирать?» – «Виновный».

Пробежавшись по списку фразеологизмов и посмеявшись над их нелепостью, столь очевидной на листе бумаги и совершенно неощутимой в разговоре, Дима добавил присказку, устоявшуюся совсем недавно: «Бато видит» – она отсылала к суевериям, связанным с истуканом, и к островным суевериям вообще. Барангайцы запретили друг другу подниматься в верховья Гиблой реки, подолгу ходить между валунами Висельного гребня, в сильный отлив бродить по населённым морскими ежами рифам возле Рыболовного барьера, шуметь в Палаванской роще, мусорить в озере Маюми.

Подобных в целом логичных запретов было предостаточно, однако наравне с ними зарождались и дурацкие суеверия.

Островитяне договорились не спускаться к истукану по воздушным корням и больше не карабкаться по ним на верхние террасы. Разумное решение. Его разумность не удовлетворила островитян, и они стали болтать, что дело не в угрозе упасть с высоты и получить увечья, которые на острове поправить никто не сможет, а в том, что нельзя тревожить покой истукана. Глупость страшная. А на днях Эрнесто-младший отправился в пещеру, хотел на месте продумать конструкцию бамбукового моста, призванного соединить пьедестал с нижней террасой, и для начала заглянул на кладбище памяти. Филиппинец поленился делать крюк через входную штольню – полез напрямик, по воздушным корням. Едва спустился на половину их длины, когда один из корней, хрупнув, оборвался. Эрнестомладший упал в озеро и ушиб спину. Посчитал это карой за нарушенное табу. Весь день ходил хмурый и боязливо причитал, что ушибами кара не ограничится. До того запугал себя, что не спал ночь, а на следующий день из-за сонливости передержал бамбуковые стебли над костром – испортил целую партию заготовок. Подобной небрежности за Эрнесто-младшим прежде не водилось, и прочие строители единогласно решили, что так проявилось недовольство Махалинг Бато. Эта история веселила Диму, пока он не убедился в её серьёзности. Если прежде барангайцы изредка позволяли себе воспользоваться быстрым спуском в пещеру, то после оплошности Эрнестомладшего забыли о воздушных корнях и другим запретили о них вспоминать. Когда на «сладком празднике» Лоран вздумал вновь карабкаться по ним и нырять с верхних террас, его остановили силой.

Махалинг Бато являлся островитянам во снах. Клэр довелось задремать неподалёку от Палаванской рощи, и весь её сон был о том, как она сидит под махиной истукана, ногами попирающего гору, а головой беспокоящего облака. Неудивительно! Насмотришься на обезображенный лик каменного гиганта, и не такое увидишь! Клэр предложила заночевать в пещере, но Дима отказался. Не хотел идти по стопам Майкла, сутками пропадавшего на нижней террасе пещеры. Поговаривали, лунатик укладывается спать на коленях истукана.

– Интересно, что там снится нашему лунатику, – задумчиво произнесла Клэр. – Не хочешь узнать?

– Он видит «жуткие виды исполинских городов из тёмного влажного камня» и угадывает «подземный голос или разум, размеренно подающий загадочные импульсы смысла».

– Звучит так себе…

– Это из Лавкрафта.

– О… Лавкрафт мне нравится. Правда, я ничего не читала.

– И как же он тебе нравится?

– Ну, я играла в «Зов Ктулху». Точнее, смотрела, как играет Лоран.

– Ясно. А пока мы тут сидим, в Большом мире выйдет второй «Ласт оф Ас». Обидно. Главное, чтобы сценаристы не трогали Джоэла…

– Обидно, – согласилась Клэр.

– Ты ведь не понимаешь, о чём я! – рассмеялся Дима.

– Нет, – призналась Клэр. – Но знаю, что важно вспоминать Большой мир. Тут Рита спросила меня о «Книге времени» Гийома Прево. Я даже не слышала о такой, хотя на французском она лет десять как опубликована. Русский перевод последнего тома только должен выйти, и Рита решила: я скажу ей, чем там всё закончилось.