Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

чтобы барангайцы общались с живыми близкими, подобно тому как они, сидя возле камней кенотафа, общались с погибшими. Местом под кладбище папа выбрал Палаванскую рощу и призвал каждого приносить туда по одному камню за одного оставшегося в Большом мире родственника или близкого человека. Тёрнер назвал папину идею безумием, но Диана, Ким, хромой Йонас и даже Роуз украдкой навещали кладбище памяти – принесли туда горсть камней и в уединении говорили с ними так, будто в самом деле могли донести свои слова до затерявшегося за горизонтом Большого мира.

– Забавно, – на днях сказала Клэр. – Ведь нас считают погибшими, и это по нам нужно служить панихиду. Получается, «Амок Лайт» выбросил нас в изнанку мира, где мёртвые хоронят живых.

Кладбище памяти развивалось без папиного участия. Островитяне не удовлетворились пирамидками из камней. Маурисио первый нашёл на северном склоне Обзорного плато, неподалёку от места, где начиналась тропа в Призрачную долину, открытые залежи туфового камня. Маурисио вооружился кварцитным рубилом и вытесал две грубые фигурки величиной с ладонь, назвал их в честь своих дочерей. Вместе с Кэй он поместил фигурки на кладбище памяти и подал пример остальным. С десяток филиппинцев взялись ваять собственных родных и близких, и это занятие привлекло Майкла. Лунатик подобрал удачное рубило и так обтесал обломок пористого туфа, что получилась весьма опрятная коленопреклонённая статуэтка. Обнаружив её, Эрнесто-младший попросил Майкла сделать статуэтку его родной матери. Вслед за Эрнесто-младшим к лунатику обратились и другие островитяне.

Майкл проявил прежде ему не свойственную усидчивость. Целыми днями пропадал в новоявленной каменоломне. Обед и ужин ему приносили заказчики. Они следили за его работой с восхищением и только сетовали, что статуэтки выходят однотипные и совсем не похожие на людей, в честь которых вырезались, – наговаривать Майклу конкретные приметы, вроде худобы или заострённого лица, оказалось бессмысленным. Из его рук всякий раз выходило тридцатисантиметровое подобие Махалинг Бато с закрытыми глазами и сомкнутым ртом. Барангайцы удовлетворились и таким исполнением, населив Палаванскую рощу десятками захороненных фигурок. Их закапывали по плечи, оставляя открытыми голову, шею и частично грудь. С тех пор кладбище памяти внушило Рите страх, отпугнуло её и заставило обходить Палаванскую рощу стороной.

Папа, не желая смущать доверившихся ему островитян, и сам заказал Майклу несколько фигурок, радуясь тому, что лунатик нашёл полезное дело, и уж конечно не помышляя проводить время в разговорах с крохотными подобиями истукана. Он устроил семейный уголок на южной окраине кладбища и по общему примеру закопал там по плечи четыре фигурки: маму и тёщу – Валентину Петровну и Ольгу Николаевну, младшего брата – дядю Андрея, единственную племянницу – Марину. Рите закапывать было некого. Она при всём желании не придумала бы, кого вспоминать и в чьём воображаемом присутствии делиться чувствами. Были две или три подруги, которым Рита с радостью устроила бы экскурсию на Ветреный мыс или в бухту Спасения, но протягивать им руки через пелену забвения она не хотела.

На острове осталось мало мест, не обследованных Ритой, ещё меньше – мест, куда она нарочно избегала заглядывать. Когда Палаванская роща присоединилась к запретному списку большинства районов Гиблой долины, Рита не расстроилась. В её распоряжении оставался весь остальной Креветочный хребет. Она училась слушать остров и уже не удивлялась, до чего родным казался всякий новый открытый ею закуток в лабиринте его скал и тропических лесов. Голос острова сплетался из мельчайших звуков: скрип высоких соломин зелёного бамбука, скрежет мнущихся под подошвой камней, гул ветра в базальтовых расщелинах и крики белоснежных фаэтонов, торопливо размахивающих крыльями над дальними морскими валами. Каждый из звуков в отдельности оставался немым, бесплодным, но стоило хоть раз услышать их в единой симфонии, как из разрозненных кусочков звукового пазла проступал общий рисунок, а голос острова становился осознанным. Одинокий в своём величии и неподвластный времени, он пел грустные истории такой древности, что жизнь Риты терялась в них тонкой корочкой пепла, угодившей на поверхность гранитного гиганта и приговорённой немедля истереться в пыль.

Рита пока улавливала лишь отрывки историй – не могла долго удерживать всеобъемлющее внимание, в котором растворялось всё прочее, от собственных тревог до собственного имени. Раздевшись, она ложилась в охряные травы на малых северных отрогах, опускалась в разломы вулканических глыб. Снимала истрепавшиеся кроссовки – шла босиком, терпя колючки и острые камни, и чувствовала, как в мелкие ранки проникает тепло острова. Оно поднималось по коже, внушало красочные сны, предрекало Рите озарения, способные утолить самую жадную любознательность и развеять самые глубинные страхи.

Рита забывалась, сидя на вершине Северной стены. Глубина под отвесной скалой не позволяла волнам раскрыть прибойную силу, и они мягко колыхались под гладким камнем, но местами море промыло вертикальные ложбины, выводившие на один из верхних уступов. Вода вливалась в них, однако до уступа добраться не могла – захлёбывалась, а скатываясь назад, сбивала следовавший за ней поток. Когда же ложбина успевала очиститься от слабых волн перед приходом сильного вала, он проскакивал беспрепятственно – вздымался на высоту десяти метров и пенистым фонтаном вырывался с уступа. Рита подсчитывала подобные фонтаны, встречавшиеся на всём протяжении Северной стены, где выше, а где ниже, и покачивалась им в такт, радуясь, если удавалось предвосхитить появление нового всплеска и вовремя повернуться в его сторону.

Согревая обнажённые стопы, камень говорил с Ритой. Не менее отчётливым бывал голос воды, принявшей её расслабленное тело. Первое прозрение случилось с Ритой именно в море. По крайней мере, испытанное тогда показалось ей прозрением – другого слова она подобрать не сумела. Рита заплыла за Рыболовную гряду Тихой бухты и неподалёку от Чаячьего мола, меньшего из трёх Барьерных островов, обнаружила коралловый лес. Он отличался от леса в бухте Спасения не только размерами пёстрых чащоб, но и глубиной корней, тёмно-серым лабиринтом уходивших на десятки метров вниз и терявшихся в непроглядной тьме. Надев маску с трубкой, Рита долго плавала над коралловым лесом, присматриваясь к его проворным обитателям, и ныряла вдоль его границ, а потом вдруг замерла на месте. С ней замер прочий мир. Дыхание остановилось, и голову наполнила пульсация собственного сердца. Следом пришли образы.

Рита увидела, как прочь скользнула её тень, как заскользили другие тени. Не сразу поняла, что видит движение облаков. Облака пролетали над ней. День сменялся ночью, пока они не слились в неразличимый временной поток, приносивший то зной, то дождевую рябь. Следом дрогнул коралловый лес – единый скелет колонии стал меняться. Он слой за слоем истончал свои верхние уровни, обнажал и оживлял из пыльной серости более