Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

Под слоем черноты песок уравнялся с пойменными галечниками пересохших рек, и границу между ними Соня различала вначале по шелестящему или дробному звуку колёс, затем по зыбкости или твёрдости собственных шагов. Старалась не отставать от Вадима. Изредка поднимала луч налобника, чтобы высветить его спину и волочащуюся за ним тележку, поворачивала голову к безбрежной черноте залива, будто заполненного не водой, а плавленой пластмассой, но чаще светила себе под ноги и отсчитывала неизменные четыре метра доступного ей пути.

Миновав очередную бухту, они с Вадимом уткнулись в мраморный непропуск. Он вздымался двадцатиметровой громадиной и глубоко вдавался в море. Пришлось карабкаться через отделявший его от скального массива узкий перешеек. Вадим скользил по рыхлой осыпи, цеплялся за твёрдые выступы серого мрамора и насилу выдёргивал за собой тележку. Карабкаться на полную высоту непропуска не потребовалось – перешеек был значительно ниже, – но Соня подождала, пока Вадим одолеет подъём с тележкой, затем отдельно занесёт рюкзак и вернётся, чтобы помочь ей. Когда она забралась наверх, Вадим сказал, что в реальном мире здесь тянется страховочная верёвка и даже неподготовленные туристы легко перебираются из одной бухты в другую.

– Я узнал это место. С водопадом ты не ошиблась.

– Скала Гункан!

– Белый камень, – кивнул Вадим. – А вон пляж, где мы высадились после маяка. Там всех туристов высаживают. Может, и хорошо, что мы в пепельном мире. Не удивлюсь, если морок понаставил тут беседок. Мне прошлой беседки как-то хватило.

– Боишься опять встретить Тюрина?

– Или кого похуже.

– Например?

– Да кто его знает. Чем ближе к маяку, тем меньше хочется кого-нибудь встречать.

От шутливого предложения осмотреть протёсанный волнами залив внутри скалы и спрятанную в её стенах пещеру Соня отказалась. Предпочла быстрее спуститься на пляж. Спустившись, сделала отметку в карте. Сказала, что пляж выводит к мысу Рутёпо, то есть Тупиковому. Вадим ответил, что никакого тупика там нет. За два века многое изменилось – не стоило слишком полагаться на топонимику айнов. Приободрившись, они заторопились по песчано-галечной береговой дуге. Вскоре их настиг пеплопад.

В кутерьме из мелкой пепельной пыли и крупных хлопьев сажи приходилось идти почти вслепую. Соня едва не зашла в прибойную полосу. Какое-то время брела строго за тележкой, но Вадима в свою очередь отнесло к скале, и они сели под ней на мелкую поросль колючих растений. Соня давно не снимала шоры, но про чёрные силуэты не забыла и порадовалась, что спрятана от них за рюкзаком. Вадима силуэты не смущали. Тележку он выдвинул перед собой, чтобы защитить себя от порывов вулканической пыли. Опустив забрало, подбородком упёрся в полиэстеровый клапан и, пальцем изредка протирая дверной глазок, молча наблюдал за непогодой.

Соня какое-то время загораживала лицо ладонями, затем втянула голову в свитер, уткнулась лбом в согнутые колени и погрузилась в сумрачное отрешение. Слушала гул прижимного ветра. Чувствовала, как её заметает.

– Вадим?

– Я здесь.

Соня с благодарностью принимала ответ, но вскоре спрашивала вновь:

– Вадим?

– Я здесь.

Монотонная перекличка успокаивала.

Ветер приглох. Наверное, пепел накрыл Соню с головой. Она запретила себе спать. Думала о Паше. Злилась, что он отправил её в поход. Они бы сейчас гуляли по ночному Новикову или беззаботно болтали с постояльцами мараловой фермы, наслаждались иллюзорной жизнью. Вместо этого томились в разлуке.

– Ты здесь?

Вадим не ответил. Соня просунула голову в ворот и увидела, что пеплопад прекратился. Пепла в действительности выпало не так уж много. Он весь прибился к скале, но едва укутал колени и не скрыл проступившую на пляже полосу асфальта. Дорога вернулась. Соня и задремавший Вадим сидели у фонарного столба в круге рассеянного белого света.

Соня растолкала Вадима, и они перебрались на трассу. Отряхнули одежду, обстучали обувь. Без лишних разговоров выдвинулись к мысу Рутёпо, теперь совершенно не беспокоившему Соню своим айнским названием. Она толком и не заметила, как прошла мимо него, а когда трасса очистилась, позвонила Паше. Привычно угодила в какофонию голосов и жестом попросила Вадима подойти поближе. Кажется, смутила его пристальным взглядом. Он по-прежнему не осознавал, что губами воспроизводит Пашины слова и позволяет им раздаваться в динамике раскладушки.

– Ты же просил сообщить, если случится что-то странное.

Соня пожаловалась на пеплопад и прожорливого лиса, изгрызшего две карты, рассказала про встречу с Тюриным. Паша заверил, что взъерошенный двойник профессора воплощает то немногое, что осталось от подлинного Тюрина, каким он был до столкновения с реликтом урухов, и угрозы не представляет. Прожорливость лиса посчитал не самым страшным препятствием и посоветовал восстанавливать карту как можно более точно, а пепельный мир назвал промежутком между мороком и реальностью.

– Да, приятнее идти по асфальту, но асфальт означает, что Осколок возвращает власть и способен подкинуть бог знает что. Когда идёт пепел, он бессилен. Ну или почти бессилен.

– Промежуток между мороком и реальностью? – с сомнением повторила Соня.

– Как буферная зона. Защитная прослойка, не дающая реликту целиком вывалиться в наш мир.

– Разве он уже не вывалился?

– Не знаю, Сонь. Это только предположение. Но я чувствую, что ты в безопасности. Я пепла не видел. На мне Осколок отыгрался по полной.

– Почему?

– Надеюсь, морок и дальше будет лихорадить.

– Ну, спасибо.

– Да не за что, – рассмеялся Паша. – Обращайся!

Соня закрыла телефон. Услышала замедленное эхо Пашиного смеха, прочитала его улыбку на губах Вадима и улыбнулась сама, потом с запозданием осознала, что на экране телефона отобразилось странное время. Вновь открыла раскладушку. Убедилась, что «Панасоник» показывает восемь минут десятого.

– Когда восход?

– Ближе к семи, – ответил Вадим. – А что?

– Посмотри, который час.

Вадим высвободил из-под рукава наручные часы и направил на них луч налобника.

– Ну как? – спросила Соня.

– Девять часов…

– Значит, телефон не врёт.

– И где наше солнце?

– Кажется, мы остались без него.

Глава пятнадцатая

В дебрях мёртвого леса

Из залива на нерест заходила горбуша. Влекомые инстинктом, крупные серебристые рыбины с приливной волной врывались в мелководное устье реки, чтобы подняться до её верховий и в тихой заводи отложить икру. До половины обнажившись яркому солнцу, они надрывно лупили хвостом по гальке и постепенно продвигались вперёд. Попав в чуть более глубокую стремнину, делали мощный рывок сразу на пять-шесть метров против течения, затем утомлённо откидывались на бок и возвращались в прибойную полосу или по счастливой случайности заплывали за крупный валун и отдыхали перед новым рывком.

Пока горбуша отдыхала, к ней с высоты бросалась чайка – цепляла