Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

когтями, но поднять не могла, отрывала от неё кусок и, довольная, улетала. Подранную горбушу быстро вымывало из-за валуна. Она откатывалась к берегу реки и становилась добычей лисов, а вынесенная в залив, попадала к нерпам, чьи чёрные головы покачивались на волнах неподалёку от устья. Рыбу, только заходящую на нерест, нерпы не трогали. Ждали, когда она ослабнет, между тем запрокидывали головы и нервно поглядывали себе за спину, где их в свою очередь, вспарывая залив тёмными плавниками, поджидали косатки.

Если горбуше удавалось невредимой выскочить из-за валуна, борьба с течением возобновлялась. Ослеплённая солнцем, она принимала единственным ориентиром сопротивление воды и отдавала очередной попытке продвинуться по руслу все силы. Билась о камни, отталкивалась от них, выкручивалась по мелководным участкам и, угодив в омут за очередным валуном, опять позволяла себе отдохнуть. Не знала, что заранее обречена на поражение. Не понимала, что выбранная ею река после недавнего обвала упирается в водопад – пологий и всё же для неё непреодолимый.

На валун опустилась чайка.

– Пошла! – крикнула Соня.

Чайка не отреагировала. Раздвинув крылья, уставилась в глубь омута. Примерялась клюнуть серебристую спину горбуши в секунду, когда та, отдохнув, поднимется к поверхности.

– Кыш! – Соня с невысокого речного берега спрыгнула в русло.

Не считаясь с холодом, заторопилась к валуну. Под моментально промокшими и сузившимися брючинами заледенели икры, колени. Кроссовки выворачивались на скользких камнях, но Соня продолжала идти. Ответив капризным криком, чайка нехотя отступилась от намеченной добычи. Села на ближайший валун в надежде поживиться объедками. Одобрительно прокряхтела, увидев, как соперник по локоть опускает руки в омут и, пусть не с первой попытки, выхватывает скользкую рыбину.

Соня с трудом удержала вёрткое упругое тело. Не знала, как поступить, потому что толком не понимала, зачем вообще решила помочь горбуше. Да и как тут поможешь? Чайка в недоумении перетаптывалась на месте, жадно вертела клювом, а потом исчезла. Порожистый шум оборвался – так резко, будто Соня оглохла. Нерпы и косатки нырнули под чёрную пелену жжёного пластика. Небо повернулось ночной стороной. В свете налобного фонаря Соня увидела, что вместо рыбы держит чёрный сломок ветки и стоит посреди галечного ложа пересохшей реки.

Лис спрятался за камнями и, вымазанный в пепле, слился с ними. Его выдавали лишь жёлтые звериные глаза и подрагивающие острые уши. На прошлой стоянке он кружил вокруг палатки, шебаршил в рюкзаке и тележке. Не знал, что Соня засунула карту под свитер и спала с ней весь день, отмеренный телефоном Паши и наручными часами Вадима. Иного способа отделить день от ночи не было. Солнце так и не взошло. Ни в иллюзорном, ни в промежуточном пепельном мире.

Соня выронила ветку и отправилась к Вадиму. Задумалась о пригрезившейся горбуше. Сверху – клюв чайки, позади – когти лисы и зубы нерпы, впереди – сопротивление речного потока, гребёнка мелководных участков и непробиваемый тупик скальной стены. Могла ли горбуша в омуте испытывать счастье? Соня понимала, что глупо рассуждать о чувствах рыбы, но Паша говорил, что чувства подобны аналитическому отчёту о том, насколько успешно ты справляешься с главной задачей, то есть с выживанием. Страх кричит, что нужно сосредоточить внимание на угрозе или сбежать от неё. Гнев зовёт одолеть угрозу силой. Печаль умоляет иначе подстроиться под окружающий мир. Счастье заверяет, что выживанию ничто не угрожает и подстраиваться не надо. Значит, горбуша в омуте была по-своему счастлива. Краткие минуты безмятежного отдыха перед решающим броском и неминуемым поражением.

Вадим встретил Соню рассеянным взглядом. Не спросил, зачем она забралась в пересохшее русло, а Соня не рассказала про увиденную рыбу. Они просто выдвинулись дальше по берегу. Брели по галечной полосе, огибали вываленные на берег валуны. Когда возвращалась трасса, от валунов в чёрные воды залива протягивались фалы ставных неводов. На вбитых неподалёку столбиках под козырьком появлялись распечатки с названием рыбоперерабатывающих предприятий и сроками разрешённого лова.

Слева от дороги, в основании скалы, плотными рядами выстроились стальные двухсотлитровые бочки, и Вадим рассмеялся над глупостью Осколка, который восстанавливал даже проржавевший и разбросанный по Тонино-Анивскому полуострову мусор. Следом заговорил об одном из экспериментов. Сказал, что однажды бодрствовал почти трое суток. Хотел довести себя до помешательства, лечь спать и на границе сна резко проснуться от громогласного будильника. Не знал о пепельном мире, но верил, что попадёт в прослойку между мороком и реальностью.

– И как? – безучастно спросила Соня.

– Отрубился в сквере у японского павильона и провалялся часов двадцать. Будильник не помог. Потом как-то руки не доходили повторить. Интересно, здесь бы эксперимент сработал? Ты могла бы меня разбудить.

– У нас нет трёх суток.

– Думаешь, сегодня дойдём?

– Должны.

– Сколько ещё?

– Мы у стены четырёх водопадов. Значит, километров тринадцать.

– Если застрянем на маяке, поэкспериментируем там.

– Надеюсь, не застрянем.

Трасса выныривала из гальки, тянулась метров двести и вновь пряталась. Иногда лишь дразнила, обозначив своё присутствие одиноким уличным фонарём или показав краешек тротуара. Соню это не тревожило. Для неё куда более утомительным было отсутствие цвета. Она боялась забыть, какой бывает заря, и время от времени просила Вадима рассказать о высвеченных зарёй облаках. Вадим говорил, что у горизонта они краснеют как мясо молодой кеты, а чуть выше теряют насыщенность и краснеют как свежий спил лиственничного ствола.

– А ещё выше?

– Желтеют как калужница в мае.

– Выше.

– Белеют как спил пихтового ствола, ну или как мясо старенькой нерестовой кеты.

– Выше.

– Начинается синее небо.

Соня на ходу закрывала глаза, собирала палитру из выбранных Вадимом красок, добавляла краски из собственных воспоминаний и ненадолго вырывалась из пепельного мира, затем всё равно проваливалась в серость. Вадим заверил, что живой и наполненный красками мир никуда не делся, просто затаился в ожидании. Соня улыбнулась и ещё минуту рисовала себе, как укротит Осколок, обнимет Пашу, вместе с ним полетит в Москву и познакомится с Шустовым, побывает в «Изиде», пройдётся по таинственному архиву и заглянет в папку «Гнозис». Различила впереди мыс Тикапэнауси, то есть айнское «Место, где обитает множество птиц», и порывалась лишний раз отметиться в карте, но резко остановилась. Не смогла сделать вдох. Захрипела передавленным горлом, повалилась на колени. Её скорченные пальцы впились в запылённый асфальт. Два ногтя сломались. Соня не ощутила боли. Вадим что-то испуганно крикнул. Свист в ушах заглушил его слова.

Соню накрыло волной ужаса. Она билась, вертелась внутри парализованного тела, потом в свете налобника увидела, как из-под сломанного ногтя на среднем пальце выступила тонкая полоска крови, и поняла, что у неё случился приступ – первый с того дня, как