Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

она оказалась в Новикове. Прежде заранее угадывала его появление. За несколько минут или десять-пятнадцать секунд, но всегда заранее. Успевала подготовиться. К тому же приступ приходил будто издалека, никогда не обрушивал всю тяжесть разом.

Соня лишь сейчас по-настоящему осознала, что угодила в ловушку. В комнату без дверей и окон. Монолитные непробиваемые стены. А за стенами ничего нет. Они расходятся бесконечной толщей железобетона. Сколько ни стучи, никто не ответит, потому что ответить некому. Соня с пронизывающей тоской увидела себя рыбой, мечтающей однажды вырваться из омута и не понимающей, что за пределами омута её не существует. Пусть караулят чайки, нерпы и лисы. Пусть река упирается в непреодолимый водопад. Дело не в них. Весь ужас в том, что, даже избежав встречи с хищником, непостижимым образом взлетев по каменистому руслу и добравшись до обетованной заводи, она отложит икру и умрёт от истощения, как умирает большинство лососёвых рыб. По лесу разнесётся смрад разложения. Из отложенных икринок вырастут мальки, которых течением вынесет обратно в залив. Полные жизни, они уплывут, чтобы изо дня в день бороться за выживание в открытом море, однажды вернуться и в точности повторить судьбу своих родителей. Вот она – жизнь. Замкнутый круг, придающий всему смысл и одновременно делающий всё бессмысленным.

– Обними меня, – прошептала Соня.

Понадеялась, что Вадим услышит.

– Обними.

Вадим сел рядом. Неуклюже обнял Соню, заодно прихватив рюкзак на её спине.

– Крепче.

Вадим снял каску. Высвободил из лямок рюкзака Сонины напряжённые руки и положил их себе на плечи, обнял крепче.

Закрыв глаза, Соня обмякла. Почувствовала, как тело возвращает прежнюю гибкость.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Вадим не отреагировал.

– Пожалуйста… – взмолилась Соня.

Вадим, чуть отстранившись, губами прижался к её губам. Из глаз Сони покатились слёзы. Оживая, она прильнула к Вадиму. Её дыхание участилось. На язык попал горький привкус влажного пепла.

– Скажи, что любишь меня.

– Люблю, – отозвался Вадим. – Ты знаешь, что всегда любил.

– Знаю…

Соня покрыла поцелуями щёки и шею Вадима, обхватила его так порывисто, будто прощалась.

– Сонь… – промолвил он.

– Да?

– Я говорил, что понадеялся на твой свежий взгляд, но я не только поэтому подошёл. Тогда, на остановке. Точнее, про свежий взгляд я подумал потом, а тогда…

– Что?

– Ты похожа на мою жену. Очень похожа. Она старше, но… лет десять назад она была тобой. Я про внешность. Хотя теперь кажется, что не только про внешность. И я решил, что вижу бескишечника. Потому что так не бывает.

Соня не сказала, что Вадим и сам напоминает ей Пашу.

– Осколок что-то делает с нашим мозгом, – вздохнул Вадим. – Вроде бы даёт нам то, что мы любим, а на деле заставляет любить то, что даёт. Заново собирает отрывки наших воспоминаний. Ведь они хранятся по кусочкам, и он из этих кусочков собирает что-то новое, чтобы управлять нами через наши чувства. Когда морок рухнет, кем мы окажемся? Насколько тот реальный «я» будет далёк от меня вот такого, какой я сейчас? Может, того реального Вадима пора записать в мертвецы, а я тут сражаюсь за то, чтобы его возродить, хотя его возрождения могу добиться лишь ценой собственной смерти? Господи, как сложно…

– Не думай об этом.

– О чём же мне думать?

В ответ Соня тихонько запела:

Роса упала из топаза – царан-царирурин,

Покатилась сверкая – сангу-сангарин.

И хоть мы и живём на сверкающем холме,

Почему же мне так тоскливо?

– Откуда это? – спросил Вадим.

– Кэндзи Миядзава.

– Кто-то слишком часто ходил в сельский клуб?

– Точно.

– Он ведь где-то тут неподалёку искал душу своей сестры?

– Миядзава? Да. На берегу Охотского моря.

– А мы ищем свои собственные души?

Соня не ответила. Они с Вадимом стояли на коленях друг перед другом. Соня обнимала Пашу, Вадим обнимал жену, и Соня гадала, в самом ли деле похожа на неё или Осколок вконец всё запутал и исказил.

– Нужно идти. – Соня первая поднялась на ноги.

Вадим наигранно улыбнулся, нацепил каску и опустил забрало. Зажёг спичку, через дверной глазок посмотрел, как она прогорает, и предложил сделать обеденный привал.

– У нас ещё по одной куксянке.

– Нет, – качнула головой Соня. – Нужно идти.

Вадим схватился за тележку и зашагал вперёд. Соня надела рюкзак и поторопилась следом. Порадовалась, что прохождение мыса Тикапэнауси, то есть мыса Слюда, выпало на иллюзорный мир. В пепельном мире пришлось бы штурмовать очередной непропуск.

За Слюдой они вышли к рыбацкому стану. Его ухоженные домики с верандами под полипропиленовой тканью и металлическими дымоходами печей вроде бы пустовали, но Соня попросила Вадима не шуметь. С опаской взглянула на осушенные лодки-кунгасы и развешанные на столбах сети. Шёпотом спросила, как в реальном мире удаётся обустроить подобный стан, если сюда не ведёт ни одна дорога. Вадим ответил, что строительные материалы рыбакам доставляют на катере, заодно бульдозер высаживается, чтобы разровнять строительную площадку, только в реальном мире домики выглядят не столь идиллически, а внутри случайного гостя встречают мусор, грязная одежда и усыпанный мышиным помётом обеденный стол.

Изучать содержимое иллюзорных домиков Соня не захотела. Побоялась каких-нибудь спящих бескишечников и предпочла скорее миновать стан.

– Думаешь, если тут всегда ночь, – промолвил Вадим, – то бескишечники вообще не просыпаются?

– Не знаю.

После Слюды дорога исчезла, но почти сразу вернулась и держалась непривычно долго. Вадим продолжал говорить про бескишечников. Фантазировал, какими они предстанут в боковом зрении Сони.

– Жаль, его нельзя вырезать, как дверной глазок, – рассмеялся Вадим.

– Боковое зрение?

– Прости, прозвучало не очень…

– Да нет. Я бы согласилась. Вырезай, носи на здоровье.

От мыса Анива их теперь отделяло не больше восьми километров. Береговые откосы стали ощутимо выше, но, разбитые долинами рек, чаще открывали проходы к вершинам Тонино-Анивского хребта. Где-то на востоке, невидимая в ночи, пряталась гора Крузенштерна, во времена Карафуто названная Сиретоко-яма. Вадим рассказывал про некогда обустроенный на ней пост технического наблюдения и стоявший там геодезический купол радара противовоздушной обороны, в реальном мире давно разрушенный, а в мире иллюзии наверняка восстановленный и приведённый в действие. Налобным фонарём высвечивал подступы к скальным каньонам, и Соня боялась, что он ринется вверх изучать домики-балки́ пограничников, но вскоре поняла, что своей живостью Вадим лишь забивает страх перед приблизившимся эпицентром морока, поэтому из жалости уступила настойчивым просьбам на минутку снять очки.

Без очков отметила, что на стене обрыва по-прежнему плывут чёрные силуэты. Они привычно переплетались, в немом крике открывали обожжённые рты и тщились вырваться из заточения в камне, однако делали это медленно, больше не мельтешили, словно сотворивший их жар угасал